Алексей Козлов - 1-Соображения по поводу игры на альт-саксофоне - Введение
Соображения по поводу игры на альт-саксофоне.
Введение
В послевоенные сталинские годы саксофон считался у нас в стране вражеским инструментом. Его преподавание было запрещено. Послушная советская толпа зомбировалась газетами и радио, где нередко повторялись такие фразы как: «Сегодня он играет джаз, а завтра – Родину продаст!». Или еще конкретнее – «От саксофона до ножа – один шаг». Антиджазовая пропаганда не брезговала и такими фразами: «Рявкнули тромбоны, взвыли саксофоны». Саксофон, таким образом, ничего, кроме воя, издавать не мог. В одном из номеров популярного журнала «Крокодил» появилась карикатура, где были изображениы страшноватые фигурки, чем-то напоминавшие чертей, которые, держа в руках дубинки в форме саксофона, замахивались ими на портреты русских композиторов-классиков. Сейчас это кажется смешным, а тогда было не до смеха. За открытое несогласие с партийной идеологией запросто можно было угодить на нары или в концлагерь. В такой вот обстановке я и решил, назло родителям и учителям, что стану когда-нибудь играть именно джаз, причем – на барабанах. Со временем, когда у меня появился магнитофон и накопилось множество записей с эфира, моим кумиром стал Джерри Маллиган. Но стать саксофонистом я даже и мечтать не смел, настолько это казалось нереальным.
Поскольку моя мама была педагогом по теории музыки, гармонии и сольфеджио, меня с детства отдали в музыкальную школу. Но я так и не смог доучиться в ней, а предпочел нудным гаммам и этюдам Гедике и Скарлатти дворовый футбол и хоккей. Моя мама попыталась пристроить меня к педагогу по кларнету, но мне этот инструмент не понравился. Во-первых, он почему-то ассоциировался у меня с классической музыкой, которую я тогда терпеть не мог. Во-вторых сам педагог был старичком, не имевшим представления о джазе. Он заставлял меня играть те же гаммы, из-за которых я и бросил музыкальную школу. Зато дома, когда родители были на работе, я пытался на слух подбирать на пианино то, что было записано на моем магнитофоне, то есть музыку Эролла Гарнера, Джорджа Ширинга и других джазовых пианистов, чьи имена мне были неизвестны. Таким образом у меня сформировались какие-то представления о джазовой гармонии. Но пока все это было домашним музицированием.
Затем я стал ходить на «биржу», своеобразный уличный клуб, где собирались опытные лабухи и начинающие джазмены в поисках работы. Перед тем, как достать саксофон (а сделать это было невероятно сложно), я пытался играть на «халтурах» на фортепиано (на лабужском жагроне – на «пиандросе») и даже на контрабасе.
Поступив в институт в 1953 году, я решил записаться в оркестр, где мне предоставили роль барабанщика. Оркестр исполнял странную эстрадную музыку, облегченные классические пьесы, польки, вальсы, гавоты. Мне было все это неинтересно, зато я почувствовал себя оркестровым музыкантом. Глвное, что я познакомился и вошел в доверие к директору институтского Дома культуры. Однажды безо всякой надежды на успех я спросил его, не знает ли он, где можно достать саксофон. Он сказал, что у него под сценой лежит старый довоенный инструмент. Мы забрались туда и он достал запыленный чехол, в котором лежал немецкий альт со свастикой, тщательно затертой чем-то в роде битого кирпича. Я спросил, а нет ли возможности взять его позаниматься, ожидая отрицательного ответа и разных отговорок. Каково же было мое удивление, когда он просто предложил мне заполнить какой-то бланк с моими данными и написать расписку в получении.
Придя с домой и достав инстумент, я понял, что имею дело со сложнейшим изделием, о котором у меня нет ни малейшего представления. И вдруг мелькнула неожиданная мысль: «Мне предстоит борьба, в которой кто-то дожен победить. Или я его, или он меня». Мне стало не по себе. До этого момента мною руководили только положительные эмоции - удовольствие от игры в джазмена. А когда я взял впервые в руки этот красивый, завораживающий своей сложностью инструмент, я понял, что встал на нелегкий путь испытания самого себя.
Если бы я заранее мог предположить, что у меня появится свой инструмент, я бы порасспросил известных мне по «бирже» лабухов, на какие клапаны нажимать. Как извлекать звук, я уже знал по прошлым занятиям на кларнете. А вот аппликатура оказалась совсем иной. Тем не менее, желание скорее освоить саксофон было настолько велико, что я принялся сам, нажимая на клавиши домашнего пианино, сопоставлять звуки этих двух инструментов. Ни в какой институт дня два я не ходил, проводя все время за освоением аппликатуры с помощью пианино. Саксофон не крыл, мундштук был никакой, а трость напоминала палочку от эскимо. Я и сейчас удивляюсь, каким образом мне удавалось первое время издавать на этом древнем и неисправном инструменте хоть какие-то звуки. Тем не менее, я установил, что при нажатии на все шесть клапанов при свободных мизицах обеих рук звучит нота ФА. Если отпустить безымянный палец правой руки, то СОЛЬ и т.д. Таким образом, мое внутреннее видение аппликатуры саксофона сформировалось с самого начала под влиянием фортепиано. Я представлял клапаны саксофона как соответствующие им по звуку клавиши рояля. Короче говоря, как саксофонист я изначально стал гармонически мыслить «in C». Уже через месяц я сыграл свю первую «халтуру». Звук был жуткий, но зато я получил неописуемое наслаждение. Все пьесы игрались в фа-мажоре.
Несколько позже, приобщившись к профессиональному кругу саксофонистов старшего поколения, которых каждый день можно было встретить на «бирже», я узнал, что на самом деле нота «фа» на альт-саксофоне обозначается как «ре». Меня это мало взволновало, поскольку весь репертуар московских молодых джазменов состоял из джазовых хитов, начиная с Чарли Паркера и кончая Телониусом Монком и Хорасом Силвером. Никаких нот и не требовалось. Все это звучало в голове и игралось исключительно на слух. Но долго так продолжаться на могло. Когда я создал свой первый коллектив при Архитектурном институте, я должен был начать писать аранжировки, расписывать отдельные партии, причем для разных инструментов. С нотной грамотой у меня проблем не было, поскольку я почти окончил музыкальную школу, а дома у меня всегда была возможность посмотреть учебники по гармонии и по оркестровке и проконсультироваться с мамой, которая хоть и без энтузиазма отнеслась к моему увлечению джазом, зато с радостью помогала мне в освоении теоретических знаний на консерваторском ровне. Так я и освоил оркестровку со всеми ее условностями в смысле транспорта для различных инструментов.
Постепенно мне удалось войти в узкий круг единомышленников, таких же как и я, молодых фанатиков джазового саксофона, причем пытливо мыслящих. К ним относились москвичи Алексей Зубов и Георгий Гаранян, а позднее ленинградцы – Геннадий Гольдштейн и Роман Кунсман. Мы встречались на «бирже», на «халтурах», на неофициальных концертах, а позже – на первых фестивалях джаза. И каждый раз расспрашивали друг друга о том, как заниматься, чтобы достичь «фирменного» звука, как вдувать воздух в мундштук, как правильно дышать и т.д. У каждого тогда были свои находки в области игры на саксофоне, и мы с радостью делились ими друг с другом. Никаких джазовых училищ, не говоря о высших учебных заведениях в те времена не могло и быть. Для властей тогда это было бы равносильным открытию официальных курсов для шулеров, медвежатников или карманников. Поэтому все саксофонисты моего поколения – типичные самоучки и скрытые диссиденты. Поэтому, все, о чем я буду здесь писать, было придумано нами задолго до появления в СССР джазового образования.
Для меня тогда возникла проблема, которая осталась на всю жизнь - необходимость раздваиваться в смысле тональностей. Когда я должен был играть по нотам туттийные части в собственном квинтете, написанные мной самим партии, я мыслил о каждом клапане «in Eb». А когда наступало время импровизировать, я переключался на «in C», как будто играл на рояле. И так происходит до сих пор. Я давно привык к этому раздвоению и переключаюсь автоматически. Когда я расспрашиваю молодых саксофонистов, получивших современное образование, в какой тональности они представляют аппликатуру саксофона, то на меня недоуменно смотрят: «В тональности саксофона».
Поскольку я много сочиняю и оркеструю, вся музыка представляется мне в тональности фортепиано. Поэтому, когда я импровизирую на саксофоне, я вижу каждую ноту не транспонированной в его тональность, а как на рояле. Это намного удобнее для меня. Кстати, в джазе основные тональности это: «фа», «до», «си-бемоль», «ми-бемоль», «ля-бемоль» и «ре-бемоль». Из диезных тональностей встречается «соль-мажор». (Достаточно посмотреть в любой «Real Book»). И это не случайно. В самом начале, когда джаз только зарождался, его основным стилем был диксиленд, где немалую роль играл тромбон, у которого все основные позиции идут от си-бемоля. И еще одно обстоятельство способствовало тяготению джаза к бемольным тональностям. Это, как ни странно, манера блюзовых пианистов играть так называемые «blue note» на темперированном инструменте. Если на саксофоне или тромбоне ничего не стоит извлечь звук между «ля» и «ля-бемолем» путем простого «подтяга», то на рояле так не получится, И вот пианисты придумали тогда, играя, например, блюз в фа-мажоре, брать ноту «ля» не сразу, а с особым форшлагом, с соскакиванием пальца с черной клавиши «ля-бемоль» на белую «ля». А попробуйте проделать то же самое в тональности ми-мажор. Ничего не получится.
Поэтому, когда боперы из Нью-Йорка в 50-е годы приехали на гастроли в один из Западных штатов, где уже процветал гитарный ритм-энд-блюз (нередко называемый как «Wesern Swing»), и собрались после концерта поиграть джем-сэшн с местными музыкантами, то ничего не вышло. Там все джазмены были сориентированы на гитарные, то есть диезные тональности: ми, ля, си, ре-мажор. А основные джазовые стандарты – в бемольных тональностях.
***
Итак, это было лирическое вступление, написанное мною вскоре после того, как я, совершенно случайно, узнал о существовании сайта «Sax Forum» и зарегистрировался на нем. Раньше я никогда не пытался изложить свои соображения об игре на саксофоне, поскольку в Росии для этого давно существует целая система профессиональной подготовки саксофонистов. И надо сказать - неплохая. Вполне сранимая с одной из лучших в мире «Berklee College of Music» в Бостоне. Во время своих гастролей по США я дважды бывал там и ознакомился с системой подготовки джазменов. А когда меня пригласили провести мастер-класс на джазовом факультете Университета штата Оклахома, я постепенно понял, что в Америке дело с преподаванием основ джаза чаще всего обстоит отнюдь не блестяще. В основном там учат играть в биг-бэнде по нотам. Подавляющее число преподавателей – музыканты с академическим образованием, не имевшие джазовой импровизационной практики. Студенты занимаются по учебникам, составленным из списанных кем-то соло Чарли Паркера или Джона Колтрейна. Для студентов это просто вид упражнений на технику, разновидность усложненных гамм. Никто не объясняет, как осмысливать эти пассажи, используя ценный материал более плодотворно.
Мне показалось, что мои знания смогут заинтересовать некоторых членов особого сообщества людей – русскоговорящих саксофонистов. Далее я продолжу писать более конкретно, касаясь таких важных в нашем деле вопросов как: постановка амбушюра, постановка рук, правильное дыхание, специальные упражнения, работа над звуком и тембром, подбор мудштука и многое другое.
Когда я закончу с конкретикой, то возможно перейду к более общим вопросам, касающимся того, как все-таки научиться импровизировать, самостоятельно «снимая» и анализируя соло американских классиков джаза. Хотя в более доступной форме я уже изложил свои мысли по этому поводу в уже опупликованных шести статьях под общим названием «Феномен импрвизации». Эта серия статей планировалась для журнала «Джаз Ру», была расчитана на обычного, широкого читателя, и поэтому носит общеобразовательный характер. В данном же случае я буду учитывать, что меня читают только саксофонисты.
(продолжение следует)
Алексей Козлов
Соображения по поводу игры на альт-саксофоне.
Введение
В послевоенные сталинские годы саксофон считался у нас в стране вражеским инструментом. Его преподавание было запрещено. Послушная советская толпа зомбировалась газетами и радио, где нередко повторялись такие фразы как: «Сегодня он играет джаз, а завтра – Родину продаст!». Или еще конкретнее – «От саксофона до ножа – один шаг». Антиджазовая пропаганда не брезговала и такими фразами: «Рявкнули тромбоны, взвыли саксофоны». Саксофон, таким образом, ничего, кроме воя, издавать не мог. В одном из номеров популярного журнала «Крокодил» появилась карикатура, где были изображениы страшноватые фигурки, чем-то напоминавшие чертей, которые, держа в руках дубинки в форме саксофона, замахивались ими на портреты русских композиторов-классиков. Сейчас это кажется смешным, а тогда было не до смеха. За открытое несогласие с партийной идеологией запросто можно было угодить на нары или в концлагерь. В такой вот обстановке я и решил, назло родителям и учителям, что стану когда-нибудь играть именно джаз, причем – на барабанах. Со временем, когда у меня появился магнитофон и накопилось множество записей с эфира, моим кумиром стал Джерри Маллиган. Но стать саксофонистом я даже и мечтать не смел, настолько это казалось нереальным.
Поскольку моя мама была педагогом по теории музыки, гармонии и сольфеджио, меня с детства отдали в музыкальную школу. Но я так и не смог доучиться в ней, а предпочел нудным гаммам и этюдам Гедике и Скарлатти дворовый футбол и хоккей. Моя мама попыталась пристроить меня к педагогу по кларнету, но мне этот инструмент не понравился. Во-первых, он почему-то ассоциировался у меня с классической музыкой, которую я тогда терпеть не мог. Во-вторых сам педагог был старичком, не имевшим представления о джазе. Он заставлял меня играть те же гаммы, из-за которых я и бросил музыкальную школу. Зато дома, когда родители были на работе, я пытался на слух подбирать на пианино то, что было записано на моем магнитофоне, то есть музыку Эролла Гарнера, Джорджа Ширинга и других джазовых пианистов, чьи имена мне были неизвестны. Таким образом у меня сформировались какие-то представления о джазовой гармонии. Но пока все это было домашним музицированием.
Затем я стал ходить на «биржу», своеобразный уличный клуб, где собирались опытные лабухи и начинающие джазмены в поисках работы. Перед тем, как достать саксофон (а сделать это было невероятно сложно), я пытался играть на «халтурах» на фортепиано (на лабужском жагроне – на «пиандросе») и даже на контрабасе.
Поступив в институт в 1953 году, я решил записаться в оркестр, где мне предоставили роль барабанщика. Оркестр исполнял странную эстрадную музыку, облегченные классические пьесы, польки, вальсы, гавоты. Мне было все это неинтересно, зато я почувствовал себя оркестровым музыкантом. Глвное, что я познакомился и вошел в доверие к директору институтского Дома культуры. Однажды безо всякой надежды на успех я спросил его, не знает ли он, где можно достать саксофон. Он сказал, что у него под сценой лежит старый довоенный инструмент. Мы забрались туда и он достал запыленный чехол, в котором лежал немецкий альт со свастикой, тщательно затертой чем-то в роде битого кирпича. Я спросил, а нет ли возможности взять его позаниматься, ожидая отрицательного ответа и разных отговорок. Каково же было мое удивление, когда он просто предложил мне заполнить какой-то бланк с моими данными и написать расписку в получении.
Придя с домой и достав инстумент, я понял, что имею дело со сложнейшим изделием, о котором у меня нет ни малейшего представления. И вдруг мелькнула неожиданная мысль: «Мне предстоит борьба, в которой кто-то дожен победить. Или я его, или он меня». Мне стало не по себе. До этого момента мною руководили только положительные эмоции - удовольствие от игры в джазмена. А когда я взял впервые в руки этот красивый, завораживающий своей сложностью инструмент, я понял, что встал на нелегкий путь испытания самого себя.
Если бы я заранее мог предположить, что у меня появится свой инструмент, я бы порасспросил известных мне по «бирже» лабухов, на какие клапаны нажимать. Как извлекать звук, я уже знал по прошлым занятиям на кларнете. А вот аппликатура оказалась совсем иной. Тем не менее, желание скорее освоить саксофон было настолько велико, что я принялся сам, нажимая на клавиши домашнего пианино, сопоставлять звуки этих двух инструментов. Ни в какой институт дня два я не ходил, проводя все время за освоением аппликатуры с помощью пианино. Саксофон не крыл, мундштук был никакой, а трость напоминала палочку от эскимо. Я и сейчас удивляюсь, каким образом мне удавалось первое время издавать на этом древнем и неисправном инструменте хоть какие-то звуки. Тем не менее, я установил, что при нажатии на все шесть клапанов при свободных мизицах обеих рук звучит нота ФА. Если отпустить безымянный палец правой руки, то СОЛЬ и т.д. Таким образом, мое внутреннее видение аппликатуры саксофона сформировалось с самого начала под влиянием фортепиано. Я представлял клапаны саксофона как соответствующие им по звуку клавиши рояля. Короче говоря, как саксофонист я изначально стал гармонически мыслить «in C». Уже через месяц я сыграл свю первую «халтуру». Звук был жуткий, но зато я получил неописуемое наслаждение. Все пьесы игрались в фа-мажоре.
Несколько позже, приобщившись к профессиональному кругу саксофонистов старшего поколения, которых каждый день можно было встретить на «бирже», я узнал, что на самом деле нота «фа» на альт-саксофоне обозначается как «ре». Меня это мало взволновало, поскольку весь репертуар московских молодых джазменов состоял из джазовых хитов, начиная с Чарли Паркера и кончая Телониусом Монком и Хорасом Силвером. Никаких нот и не требовалось. Все это звучало в голове и игралось исключительно на слух. Но долго так продолжаться на могло. Когда я создал свой первый коллектив при Архитектурном институте, я должен был начать писать аранжировки, расписывать отдельные партии, причем для разных инструментов. С нотной грамотой у меня проблем не было, поскольку я почти окончил музыкальную школу, а дома у меня всегда была возможность посмотреть учебники по гармонии и по оркестровке и проконсультироваться с мамой, которая хоть и без энтузиазма отнеслась к моему увлечению джазом, зато с радостью помогала мне в освоении теоретических знаний на консерваторском ровне. Так я и освоил оркестровку со всеми ее условностями в смысле транспорта для различных инструментов.
Постепенно мне удалось войти в узкий круг единомышленников, таких же как и я, молодых фанатиков джазового саксофона, причем пытливо мыслящих. К ним относились москвичи Алексей Зубов и Георгий Гаранян, а позднее ленинградцы – Геннадий Гольдштейн и Роман Кунсман. Мы встречались на «бирже», на «халтурах», на неофициальных концертах, а позже – на первых фестивалях джаза. И каждый раз расспрашивали друг друга о том, как заниматься, чтобы достичь «фирменного» звука, как вдувать воздух в мундштук, как правильно дышать и т.д. У каждого тогда были свои находки в области игры на саксофоне, и мы с радостью делились ими друг с другом. Никаких джазовых училищ, не говоря о высших учебных заведениях в те времена не могло и быть. Для властей тогда это было бы равносильным открытию официальных курсов для шулеров, медвежатников или карманников. Поэтому все саксофонисты моего поколения – типичные самоучки и скрытые диссиденты. Поэтому, все, о чем я буду здесь писать, было придумано нами задолго до появления в СССР джазового образования.
Для меня тогда возникла проблема, которая осталась на всю жизнь - необходимость раздваиваться в смысле тональностей. Когда я должен был играть по нотам туттийные части в собственном квинтете, написанные мной самим партии, я мыслил о каждом клапане «in Eb». А когда наступало время импровизировать, я переключался на «in C», как будто играл на рояле. И так происходит до сих пор. Я давно привык к этому раздвоению и переключаюсь автоматически. Когда я расспрашиваю молодых саксофонистов, получивших современное образование, в какой тональности они представляют аппликатуру саксофона, то на меня недоуменно смотрят: «В тональности саксофона».
Поскольку я много сочиняю и оркеструю, вся музыка представляется мне в тональности фортепиано. Поэтому, когда я импровизирую на саксофоне, я вижу каждую ноту не транспонированной в его тональность, а как на рояле. Это намного удобнее для меня. Кстати, в джазе основные тональности это: «фа», «до», «си-бемоль», «ми-бемоль», «ля-бемоль» и «ре-бемоль». Из диезных тональностей встречается «соль-мажор». (Достаточно посмотреть в любой «Real Book»). И это не случайно. В самом начале, когда джаз только зарождался, его основным стилем был диксиленд, где немалую роль играл тромбон, у которого все основные позиции идут от си-бемоля. И еще одно обстоятельство способствовало тяготению джаза к бемольным тональностям. Это, как ни странно, манера блюзовых пианистов играть так называемые «blue note» на темперированном инструменте. Если на саксофоне или тромбоне ничего не стоит извлечь звук между «ля» и «ля-бемолем» путем простого «подтяга», то на рояле так не получится, И вот пианисты придумали тогда, играя, например, блюз в фа-мажоре, брать ноту «ля» не сразу, а с особым форшлагом, с соскакиванием пальца с черной клавиши «ля-бемоль» на белую «ля». А попробуйте проделать то же самое в тональности ми-мажор. Ничего не получится.
Поэтому, когда боперы из Нью-Йорка в 50-е годы приехали на гастроли в один из Западных штатов, где уже процветал гитарный ритм-энд-блюз (нередко называемый как «Wesern Swing»), и собрались после концерта поиграть джем-сэшн с местными музыкантами, то ничего не вышло. Там все джазмены были сориентированы на гитарные, то есть диезные тональности: ми, ля, си, ре-мажор. А основные джазовые стандарты – в бемольных тональностях.
***
Итак, это было лирическое вступление, написанное мною вскоре после того, как я, совершенно случайно, узнал о существовании сайта «Sax Forum» и зарегистрировался на нем. Раньше я никогда не пытался изложить свои соображения об игре на саксофоне, поскольку в Росии для этого давно существует целая система профессиональной подготовки саксофонистов. И надо сказать - неплохая. Вполне сранимая с одной из лучших в мире «Berklee College of Music» в Бостоне. Во время своих гастролей по США я дважды бывал там и ознакомился с системой подготовки джазменов. А когда меня пригласили провести мастер-класс на джазовом факультете Университета штата Оклахома, я постепенно понял, что в Америке дело с преподаванием основ джаза чаще всего обстоит отнюдь не блестяще. В основном там учат играть в биг-бэнде по нотам. Подавляющее число преподавателей – музыканты с академическим образованием, не имевшие джазовой импровизационной практики. Студенты занимаются по учебникам, составленным из списанных кем-то соло Чарли Паркера или Джона Колтрейна. Для студентов это просто вид упражнений на технику, разновидность усложненных гамм. Никто не объясняет, как осмысливать эти пассажи, используя ценный материал более плодотворно.
Мне показалось, что мои знания смогут заинтересовать некоторых членов особого сообщества людей – русскоговорящих саксофонистов. Далее я продолжу писать более конкретно, касаясь таких важных в нашем деле вопросов как: постановка амбушюра, постановка рук, правильное дыхание, специальные упражнения, работа над звуком и тембром, подбор мудштука и многое другое.
Когда я закончу с конкретикой, то возможно перейду к более общим вопросам, касающимся того, как все-таки научиться импровизировать, самостоятельно «снимая» и анализируя соло американских классиков джаза. Хотя в более доступной форме я уже изложил свои мысли по этому поводу в уже опупликованных шести статьях под общим названием «Феномен импрвизации». Эта серия статей планировалась для журнала «Джаз Ру», была расчитана на обычного, широкого читателя, и поэтому носит общеобразовательный характер. В данном же случае я буду учитывать, что меня читают только саксофонисты.
(продолжение следует)
Алексей Козлов
Алексей Козлов
http://www.musiclab.ru
http://www.musiclab.ru


