А.Козлов-"История моего приобщения к классике"
История моего приобщения к классике.
Когда я начинал увлекаться джазом, были замечательные времена. Только что окончилась война, у всего советского народа было праздничное настроение, не смотря на разруху, голод и недавние потрясения от потерь. У этого душевного состояния был постоянный музыкальный фон – все время звучавшие по радио задушевные песни советских композиторов, а также джазовая музыка, как наша, так и настоящая, американская. Ведь мы еще были с американцами друзьями-союзниками. Причем, вплоть до 1947 года, Тогда Сталин наметил будущего врага для грядущей войны - США. Вскоре джаз объявили вражеской заразой. Но некоторые дети моего поколения в это не поверили, успев самостоятельно разобраться, что же такое этот джаз. Далее, уже взрослея, я столкнулся со всеми последствиями запрета моей любимой музыки. И в школе, и дома и в обывательской уличной толпе чувствовалась эта ненависть к чуждому заокеанскому искусству. И чем больше это касалось меня лично, тем упрямее я становился в своем пристрастии. По радио с того времени начали звучать только арии из опер и оперетт, а также классическая музыка, причем самая банальная, расхожая. Ее нам все время навязывали вместо джаза. Даже наши эстрадные песни изменились в своем звучании. Если раньше их пели под так называемые джаз-оркестры, которых было множество, то вместе сначалом борьбы с космополитизмом, появился какой-то специфический тип оркестровок, где обязательно использовались домры и балалайки, баяны и другие народные инструменты. Согласно негласным указам и неписаным правилам всей советской песне был придан колхозный оттенок. Достаточно вспомнить музыку И.Дунаевского к кинофильму «Кубанские казаки» или такие песни как «Сирень черемуха», «Одинокая гармонь» или «Влюбленный бригадир». Сами по себе песни были прекрасными и народ их обожал. Но для той мизерной кучки молодежи, которая жить не могла без песен Нэта Кинг Коула и Фрэнка Синатры, без музыки Дюка Элиингтона, Каунта Бэйси и Чарли Паркера, все это было символом запрета, жестокого и бессмысленного. Те, кто уже вкусил прелесть джаза с его свободой импровизации, с его драйвом, понимали, чего лишает наш народ пропагандистская машина. Вся эта возня с антиамериканской шумихой была противна даже некоторым из детей.
Когда я подрос и стал студентом, то постепенно расширилась сфера общения. Я стал посещать филармонические концерты, познакомился со студентами консерватории. Тогда, в середине 50-х, я осознал еще одну нелепую правду жизни – снобизм академической сферы. Оказалось, что в консерваторской среде к джазу относятся не просто как к искусству враждебному, то есть с идеологических позиций, а еще и высокомерно, с позиций профессиональных, считая его музыкой второго сорта, в лучшем случае. Чтобы убедиться в этом, достаточно почитать, что печаталось тогда по поводу джаза в специальных музыкальных изданиях, словарях, энциклопедиях, в музыковедческих статьях и исследованиях. Тогда на «критике» буржуазной музыки сделали себе карьеру многие столпы советского музыковедения, такие как Шнеерсон или Городинский. Вся их абсолютно непрофессиональная брань в адрес джаза может быть отражена в одном из ходячих тогда выражений – «шум вместо музыки».
В академической среде к импровизации подозрительное отношение возникло еще в конце 19 века. Импровизировать на темы классиков считалось неприличным, а позднее – и просто было запрещено. Когда в начале ХХ века появился джаз, как искусство профессиональных импровизаторов, то образовалась та самая дистанция, если не пропасть, которая разделила современную музыку на два антипода, причем не важно, в какой стране, при каком строе. Но не только импровизационность стала главным водоразделом. Здесь появились еще и принципиально новые гармонии, а также абсолютно иное эмоциональное наполнение, связанное с ритмической основой джаза, с его драйвом, синкопами и чувством свинга. Я помню, каким неординарным событием стало первое исполнение «Голубой рапсодии» Д. Гершвина в Москве вскоре после смерти Сталина, когда Александр Цфасман сыграл партию фортепиано с симфоническим оркестром. Очевидно тогда и запала мне в душу эта мечта тоже когда-нибудь соединить джаз и симфоническую музыку. Вообще эти времена ранней хрущевской оттепели принесли много нового в культурный обиход москвичей. Я помню, как впервые был исполнен «Реквием» Моцарта, как появился молодой органист Гарри Гродберг, который исполнял нежелательные до той поры произведения И.С.Баха. Каким-то чудом я попал в 1958 году на неофициальный концерт для студентов и преподавателей Московской консепватории, в Малый зал, где играли два американских джазмена – Дуайт Митчелл и Вили Рафф. Они импровизировали на темы Баха, Шопена и других классиков. Тогда это событие потрясло академический мир и оставило после себя ощутимый след. Новое поколение музыкального студенчества начало увлекаться джазом, несмотря на продолжавшееся давление со стороны профессуры.
Именно с такими «классиками» я и познакомился в 1996 году на одном приеме в Доме кино. Это были члены струнного Квартета имени Д. Шостаковича, народные артисты СССР, профессора Московской консерватории, музыканты, проработавшие вместе тридцать лет и объехавшие почти все страны мира неоднократно. То есть люди из, казалось бы, совсем другой среды. Но в разговоре выяснилось, что они давно любят джаз и коллекционируют записи. Вот тогда я и решился на то, чтобы предложить им сделать совместную программу. Незадолго до этого у меня уже был опыт выступления с камерным ансамблем Юрия Башмета. Правда, там мне развернуться не удалось, надо было играть только то, что подходило самому Башмету, не более. Тем не менее, выступая с ним, я получил первый серьезный опыт такого рода, а главное – понял, что подобный синтез публике нравится. Мне нужна была полная свобода в новом эксперименте по соединению импровизации и классики. Я серьезно взялся за освоение оркестровки для струнного квартета, что оказалось делом непростым, тем более, что я до этого работал в совсем другом направлении, в области электронного джаз-рока. Но постепенно, с помощью моих новых коллег, я сделал программу для Квартета с саксофоном. Мы начали выступать с концертами и в 1998 году записали компакт-диск. После того, как привыкаешь десятилетиями играть через микрофон, когда на сцене звучит мощнейшая система, через которую идут в зал гитары, клавишные и ударные инструменты, когда после концерта у тебя долго звенит в ушах, - играть акустически, безо всякого усиления – очень непривычно. Звук саксофона кажется тихим и глухим, возникает опасение, что тебя не слышно в зале. Но первые же концерты с Квартетом показали, что иногда я даже заглушаю струнные инструменты. Пришлось сменить ярко звучащий металлический мундштук на более мягкий по звуку, пластиковый. Теперь, чтобы снять свой застарелый комплекс неполноценности, что джазмен - музыкант второго сорта, избавиться от мысли, которую нам внушали постоянно, оставалось лишь сыграть с симфоническим оркестром. В конце концов, и эта мечта сбылась. Я познакомился с дирижером Виктором Барсовым, который сделал для меня ряд оркестровок, и мы устроили концерт в Зале им. Чайковского с симфоническим оркестром Московской филармонии. Затем я выступил в Калининграде с оркестром под управлением А. Фельдмана. По приглашению Г. Рождественского я сыграл сольную партию в последней симфонии А. Шнитке. Концерт, состоявшийся в БЗК незадолго до смерти автора, был посвящен вручению ему премии «Глория». Мне надо было сыграть, согласно указаниям самого Шнитке, свободную импровизацию, что я и сделал, в соответствии с эстетикой всей симфонии, сыграв атональное соло в духе Арчи Шеппа. Оно включало в себя не только обычные ноты, но и различные звуки, используемые авангардными саксофонистами – хрипы, свисты, фальцеты… После концерта ко мне подошли мои старые знакомые, бывшие консерваторцы, оркестровые музыканты и выразили удивление по поводу того, как мне удалось наизусть, без нот сыграть такую сложную и длинную партию на саксофоне. Им и в голову не могло прийти, что в рамках симфонической музыки можно импровизировать. Я не стал их разочаровывать. Не мог же я признаться, что никогда уже так больше не сыграю, что все это было сплошным экспромтом. Поэтому я, потупив взор, пробормотал нечто в роде: «Ну, пришлось потрудиться»…
До 1973 года, до создания «Арсенала» я был типичным джазменом. Осваивая самостоятельно эту запрещенную у нас музыку, я переиграл в самых разных стилях – свинг, бибоп, кул, ладовый джаз, атональный джаз. Оторваться от влияния американских стандартов было практически невозможно. Дай Бог – научиться играть как американцы. Это казалось пределом мечтаний. Но наступил момент, когда я почувствовал, что продолжать так дальше не имеет смысла. Все равно играть так, как играют «гиганты» - Чарли Паркер, Джон Колтрейн или Орнетт Коулмен – невозможно. Всегда будешь сзади. Единственный способ – попытаться писать свою музыку, играть ее по-своему, преодолев «земное притяжение». Еще в начале 70-х я услышал записи таких коллективов как «Emerson, Lake & Palmer», «Blood, Swet & Tears», «Colosseum», «King Crimson», «Air Force Band», «Jethro Tull», «Gentle Giant» и других. Их музыка показалась мне абсолютно не похожей на джаз но, в то же время, не примитивной. Мне непреодолимо захотелось полностью перестроиться в эстетическом плане. При этом я не побоялся показаться кому-либо предателем джаза, начав экспериментировать с электронными инструментами, набрав в свой состав молодых рок-музыкантов.
Передо мной открылись новые возможности, полная свобода соединять в рамках одной композиции самые разные стили и жанры. Я прекрасно помнил, как в 50-е годы некоторые прогрессивно настроенные джазмены пытались, не выходя за рамки традиционного джаза, применять в своем творчестве элементы академического, классического искусства. Тогда это получило название «третье течение» или «прогрессив-джаз». Достаточно вспомнить Стэна Кентона, его альбом с записью музыки Рихарда Вагнера, или «City of Glass». Позднее еще одну попытку предпринял продюсер Крид Тэйлор, создав для этого фирму «CTI». Но все эти усилия ни к чему не привели. С одной стороны, публика не была готова к подобной музыке. С другой – сами джазмены в своем большинстве не приняли ее. Сложилось даже негласное мнение, что это вообще не джаз. И вот, в конце 60-х, когда на смену джазу пришла рок-культура, гениальный Майлз Дэйвис предложил новую концепцию – «fusion», то есть музыкальный «сплав» из самых разных составляющих, привлекая к этому стилю молодую, хипповую аудиторию. И, фактически, спас репутацию джаза, дав ему второе дыхание.
Я пошел по пути, предложенному Дэйвисом. Здесь открывалась полная свобода творчества. Но свободой надо уметь воспользоваться. И в самом начале, для того, чтобы сплотить молодой коллектив, а заодно и потренироваться, я сделал ряд оркестровок «фирменной» музыки, пьес из репертуара таких групп как «Chicago», «Emerson, Lake & Palmer», «Blood, Swet & Tears», а также основных арий из рок-оперы «Jesus Christ Superstar». И только позднее, в 1976 году, я приступил к попыткам делать что-то свое. Так появились композиции «Опасная игра», «Сюита в ля-бемоль мажоре» и «Башня из слоновой кости», посвященная памяти средневекового французского органиста Гийома Де Машо. В этих пьесах я понемногу применял идеи, почерпнутые мною, главным образом, из современной, камерной и симфонической музыки, поскольку по инерции продолжал интересоваться авангардом – творчеством Карла-Хайнца Штокхаузена, Кшиштофа Пендерецкого, Берио, Нино. Я и в жизни иногда общался с Эдисоном Денисовым, Соней Губайдуллиной, реже с Альфредом Шнитке.
Постепенно что-то в моей душе стало меняться в сторону более мелодичной и гармоничной музыки. Я стал все чаще слушать то, что когда-то упустил из виду. Русскую классику – Сергея Рахманинова, Александра Бородина, Петра Чайковского, Модеста Мусоргского. Первые попытки освоить эту эстетику, оказавшуюся близкой мне, были связаны с переосмыслением их музыки, с тем, что я пытался сделать для «Арсенала» свои версии ряда известных пьес. И в каждой такой версии обязательно присутствовали импровизации. Так в начале 80-х появился в нашем исполнении Второй фортепианный концерт С.Рахманинова, «Половецкие пляски» А. Бородина и ряд других.
В 90-е годы диапазон моего интереса еще более расширился. Я открыл для себя музыку Габриэля Форе, а также Клода Дебюсси, Мориса Равеля и Эрика Сати. Вот тогда-то я и познакомился с участниками струнного Квартета им. Д.Д.Шостаковича. С их помощью я научился писать специфические аранжировки для подобного состава. Позднее я продолжил свои эксперименты с замечательным «Твинз-квартетом», состоящим их молодых выпускниц Московской консерватории. Приобретя достаточный опыт по части освоения и переосмысления классики, я продолжил эту линию в составе, который называется «Арс Нова – Трио», где помимо меня играют пианист и клавишник Дмитрий Илугдин, а также бас-гитарист –Евгений Шариков. Это «Арсенал», но без ударных инструментов, его камерная версия. Мы исполняем довольно много образцов, взятых из классического наследия, но уже по-новому, комбинируя их в различных сочетаниях с обрывками самых разных пьес, относящихся и к джазу , и к фанку, и к этнической музыке. Это современный вид эклектики, наиболее, на мой взгляд, соответствующей состоянию нынешней аудитории.
Что касается моей активности как композитора, то здесь, особенно последнее время, я стараюсь не делать ничего специально, я сочиняю то, что получается само собой, не ставя задачи создать нечто особенное, как говорят - «нетленку». Наблюдая то, что получилось, как бы со стороны, я отметил, что вернулся из американского джаза эстетики в русскую эстетику конца 19-го – начала 20-го века. Причем, естественным путем. Достаточно вспомнить такие мои композиции как «Последний взгляд», «Бедная Лиза», «Памяти Николая Заболцкого», «Август», «День рождения», «Искушение» или «Idea-fix».
Алексей Козлов
История моего приобщения к классике.
Когда я начинал увлекаться джазом, были замечательные времена. Только что окончилась война, у всего советского народа было праздничное настроение, не смотря на разруху, голод и недавние потрясения от потерь. У этого душевного состояния был постоянный музыкальный фон – все время звучавшие по радио задушевные песни советских композиторов, а также джазовая музыка, как наша, так и настоящая, американская. Ведь мы еще были с американцами друзьями-союзниками. Причем, вплоть до 1947 года, Тогда Сталин наметил будущего врага для грядущей войны - США. Вскоре джаз объявили вражеской заразой. Но некоторые дети моего поколения в это не поверили, успев самостоятельно разобраться, что же такое этот джаз. Далее, уже взрослея, я столкнулся со всеми последствиями запрета моей любимой музыки. И в школе, и дома и в обывательской уличной толпе чувствовалась эта ненависть к чуждому заокеанскому искусству. И чем больше это касалось меня лично, тем упрямее я становился в своем пристрастии. По радио с того времени начали звучать только арии из опер и оперетт, а также классическая музыка, причем самая банальная, расхожая. Ее нам все время навязывали вместо джаза. Даже наши эстрадные песни изменились в своем звучании. Если раньше их пели под так называемые джаз-оркестры, которых было множество, то вместе сначалом борьбы с космополитизмом, появился какой-то специфический тип оркестровок, где обязательно использовались домры и балалайки, баяны и другие народные инструменты. Согласно негласным указам и неписаным правилам всей советской песне был придан колхозный оттенок. Достаточно вспомнить музыку И.Дунаевского к кинофильму «Кубанские казаки» или такие песни как «Сирень черемуха», «Одинокая гармонь» или «Влюбленный бригадир». Сами по себе песни были прекрасными и народ их обожал. Но для той мизерной кучки молодежи, которая жить не могла без песен Нэта Кинг Коула и Фрэнка Синатры, без музыки Дюка Элиингтона, Каунта Бэйси и Чарли Паркера, все это было символом запрета, жестокого и бессмысленного. Те, кто уже вкусил прелесть джаза с его свободой импровизации, с его драйвом, понимали, чего лишает наш народ пропагандистская машина. Вся эта возня с антиамериканской шумихой была противна даже некоторым из детей.
Когда я подрос и стал студентом, то постепенно расширилась сфера общения. Я стал посещать филармонические концерты, познакомился со студентами консерватории. Тогда, в середине 50-х, я осознал еще одну нелепую правду жизни – снобизм академической сферы. Оказалось, что в консерваторской среде к джазу относятся не просто как к искусству враждебному, то есть с идеологических позиций, а еще и высокомерно, с позиций профессиональных, считая его музыкой второго сорта, в лучшем случае. Чтобы убедиться в этом, достаточно почитать, что печаталось тогда по поводу джаза в специальных музыкальных изданиях, словарях, энциклопедиях, в музыковедческих статьях и исследованиях. Тогда на «критике» буржуазной музыки сделали себе карьеру многие столпы советского музыковедения, такие как Шнеерсон или Городинский. Вся их абсолютно непрофессиональная брань в адрес джаза может быть отражена в одном из ходячих тогда выражений – «шум вместо музыки».
В академической среде к импровизации подозрительное отношение возникло еще в конце 19 века. Импровизировать на темы классиков считалось неприличным, а позднее – и просто было запрещено. Когда в начале ХХ века появился джаз, как искусство профессиональных импровизаторов, то образовалась та самая дистанция, если не пропасть, которая разделила современную музыку на два антипода, причем не важно, в какой стране, при каком строе. Но не только импровизационность стала главным водоразделом. Здесь появились еще и принципиально новые гармонии, а также абсолютно иное эмоциональное наполнение, связанное с ритмической основой джаза, с его драйвом, синкопами и чувством свинга. Я помню, каким неординарным событием стало первое исполнение «Голубой рапсодии» Д. Гершвина в Москве вскоре после смерти Сталина, когда Александр Цфасман сыграл партию фортепиано с симфоническим оркестром. Очевидно тогда и запала мне в душу эта мечта тоже когда-нибудь соединить джаз и симфоническую музыку. Вообще эти времена ранней хрущевской оттепели принесли много нового в культурный обиход москвичей. Я помню, как впервые был исполнен «Реквием» Моцарта, как появился молодой органист Гарри Гродберг, который исполнял нежелательные до той поры произведения И.С.Баха. Каким-то чудом я попал в 1958 году на неофициальный концерт для студентов и преподавателей Московской консепватории, в Малый зал, где играли два американских джазмена – Дуайт Митчелл и Вили Рафф. Они импровизировали на темы Баха, Шопена и других классиков. Тогда это событие потрясло академический мир и оставило после себя ощутимый след. Новое поколение музыкального студенчества начало увлекаться джазом, несмотря на продолжавшееся давление со стороны профессуры.
Именно с такими «классиками» я и познакомился в 1996 году на одном приеме в Доме кино. Это были члены струнного Квартета имени Д. Шостаковича, народные артисты СССР, профессора Московской консерватории, музыканты, проработавшие вместе тридцать лет и объехавшие почти все страны мира неоднократно. То есть люди из, казалось бы, совсем другой среды. Но в разговоре выяснилось, что они давно любят джаз и коллекционируют записи. Вот тогда я и решился на то, чтобы предложить им сделать совместную программу. Незадолго до этого у меня уже был опыт выступления с камерным ансамблем Юрия Башмета. Правда, там мне развернуться не удалось, надо было играть только то, что подходило самому Башмету, не более. Тем не менее, выступая с ним, я получил первый серьезный опыт такого рода, а главное – понял, что подобный синтез публике нравится. Мне нужна была полная свобода в новом эксперименте по соединению импровизации и классики. Я серьезно взялся за освоение оркестровки для струнного квартета, что оказалось делом непростым, тем более, что я до этого работал в совсем другом направлении, в области электронного джаз-рока. Но постепенно, с помощью моих новых коллег, я сделал программу для Квартета с саксофоном. Мы начали выступать с концертами и в 1998 году записали компакт-диск. После того, как привыкаешь десятилетиями играть через микрофон, когда на сцене звучит мощнейшая система, через которую идут в зал гитары, клавишные и ударные инструменты, когда после концерта у тебя долго звенит в ушах, - играть акустически, безо всякого усиления – очень непривычно. Звук саксофона кажется тихим и глухим, возникает опасение, что тебя не слышно в зале. Но первые же концерты с Квартетом показали, что иногда я даже заглушаю струнные инструменты. Пришлось сменить ярко звучащий металлический мундштук на более мягкий по звуку, пластиковый. Теперь, чтобы снять свой застарелый комплекс неполноценности, что джазмен - музыкант второго сорта, избавиться от мысли, которую нам внушали постоянно, оставалось лишь сыграть с симфоническим оркестром. В конце концов, и эта мечта сбылась. Я познакомился с дирижером Виктором Барсовым, который сделал для меня ряд оркестровок, и мы устроили концерт в Зале им. Чайковского с симфоническим оркестром Московской филармонии. Затем я выступил в Калининграде с оркестром под управлением А. Фельдмана. По приглашению Г. Рождественского я сыграл сольную партию в последней симфонии А. Шнитке. Концерт, состоявшийся в БЗК незадолго до смерти автора, был посвящен вручению ему премии «Глория». Мне надо было сыграть, согласно указаниям самого Шнитке, свободную импровизацию, что я и сделал, в соответствии с эстетикой всей симфонии, сыграв атональное соло в духе Арчи Шеппа. Оно включало в себя не только обычные ноты, но и различные звуки, используемые авангардными саксофонистами – хрипы, свисты, фальцеты… После концерта ко мне подошли мои старые знакомые, бывшие консерваторцы, оркестровые музыканты и выразили удивление по поводу того, как мне удалось наизусть, без нот сыграть такую сложную и длинную партию на саксофоне. Им и в голову не могло прийти, что в рамках симфонической музыки можно импровизировать. Я не стал их разочаровывать. Не мог же я признаться, что никогда уже так больше не сыграю, что все это было сплошным экспромтом. Поэтому я, потупив взор, пробормотал нечто в роде: «Ну, пришлось потрудиться»…
До 1973 года, до создания «Арсенала» я был типичным джазменом. Осваивая самостоятельно эту запрещенную у нас музыку, я переиграл в самых разных стилях – свинг, бибоп, кул, ладовый джаз, атональный джаз. Оторваться от влияния американских стандартов было практически невозможно. Дай Бог – научиться играть как американцы. Это казалось пределом мечтаний. Но наступил момент, когда я почувствовал, что продолжать так дальше не имеет смысла. Все равно играть так, как играют «гиганты» - Чарли Паркер, Джон Колтрейн или Орнетт Коулмен – невозможно. Всегда будешь сзади. Единственный способ – попытаться писать свою музыку, играть ее по-своему, преодолев «земное притяжение». Еще в начале 70-х я услышал записи таких коллективов как «Emerson, Lake & Palmer», «Blood, Swet & Tears», «Colosseum», «King Crimson», «Air Force Band», «Jethro Tull», «Gentle Giant» и других. Их музыка показалась мне абсолютно не похожей на джаз но, в то же время, не примитивной. Мне непреодолимо захотелось полностью перестроиться в эстетическом плане. При этом я не побоялся показаться кому-либо предателем джаза, начав экспериментировать с электронными инструментами, набрав в свой состав молодых рок-музыкантов.
Передо мной открылись новые возможности, полная свобода соединять в рамках одной композиции самые разные стили и жанры. Я прекрасно помнил, как в 50-е годы некоторые прогрессивно настроенные джазмены пытались, не выходя за рамки традиционного джаза, применять в своем творчестве элементы академического, классического искусства. Тогда это получило название «третье течение» или «прогрессив-джаз». Достаточно вспомнить Стэна Кентона, его альбом с записью музыки Рихарда Вагнера, или «City of Glass». Позднее еще одну попытку предпринял продюсер Крид Тэйлор, создав для этого фирму «CTI». Но все эти усилия ни к чему не привели. С одной стороны, публика не была готова к подобной музыке. С другой – сами джазмены в своем большинстве не приняли ее. Сложилось даже негласное мнение, что это вообще не джаз. И вот, в конце 60-х, когда на смену джазу пришла рок-культура, гениальный Майлз Дэйвис предложил новую концепцию – «fusion», то есть музыкальный «сплав» из самых разных составляющих, привлекая к этому стилю молодую, хипповую аудиторию. И, фактически, спас репутацию джаза, дав ему второе дыхание.
Я пошел по пути, предложенному Дэйвисом. Здесь открывалась полная свобода творчества. Но свободой надо уметь воспользоваться. И в самом начале, для того, чтобы сплотить молодой коллектив, а заодно и потренироваться, я сделал ряд оркестровок «фирменной» музыки, пьес из репертуара таких групп как «Chicago», «Emerson, Lake & Palmer», «Blood, Swet & Tears», а также основных арий из рок-оперы «Jesus Christ Superstar». И только позднее, в 1976 году, я приступил к попыткам делать что-то свое. Так появились композиции «Опасная игра», «Сюита в ля-бемоль мажоре» и «Башня из слоновой кости», посвященная памяти средневекового французского органиста Гийома Де Машо. В этих пьесах я понемногу применял идеи, почерпнутые мною, главным образом, из современной, камерной и симфонической музыки, поскольку по инерции продолжал интересоваться авангардом – творчеством Карла-Хайнца Штокхаузена, Кшиштофа Пендерецкого, Берио, Нино. Я и в жизни иногда общался с Эдисоном Денисовым, Соней Губайдуллиной, реже с Альфредом Шнитке.
Постепенно что-то в моей душе стало меняться в сторону более мелодичной и гармоничной музыки. Я стал все чаще слушать то, что когда-то упустил из виду. Русскую классику – Сергея Рахманинова, Александра Бородина, Петра Чайковского, Модеста Мусоргского. Первые попытки освоить эту эстетику, оказавшуюся близкой мне, были связаны с переосмыслением их музыки, с тем, что я пытался сделать для «Арсенала» свои версии ряда известных пьес. И в каждой такой версии обязательно присутствовали импровизации. Так в начале 80-х появился в нашем исполнении Второй фортепианный концерт С.Рахманинова, «Половецкие пляски» А. Бородина и ряд других.
В 90-е годы диапазон моего интереса еще более расширился. Я открыл для себя музыку Габриэля Форе, а также Клода Дебюсси, Мориса Равеля и Эрика Сати. Вот тогда-то я и познакомился с участниками струнного Квартета им. Д.Д.Шостаковича. С их помощью я научился писать специфические аранжировки для подобного состава. Позднее я продолжил свои эксперименты с замечательным «Твинз-квартетом», состоящим их молодых выпускниц Московской консерватории. Приобретя достаточный опыт по части освоения и переосмысления классики, я продолжил эту линию в составе, который называется «Арс Нова – Трио», где помимо меня играют пианист и клавишник Дмитрий Илугдин, а также бас-гитарист –Евгений Шариков. Это «Арсенал», но без ударных инструментов, его камерная версия. Мы исполняем довольно много образцов, взятых из классического наследия, но уже по-новому, комбинируя их в различных сочетаниях с обрывками самых разных пьес, относящихся и к джазу , и к фанку, и к этнической музыке. Это современный вид эклектики, наиболее, на мой взгляд, соответствующей состоянию нынешней аудитории.
Что касается моей активности как композитора, то здесь, особенно последнее время, я стараюсь не делать ничего специально, я сочиняю то, что получается само собой, не ставя задачи создать нечто особенное, как говорят - «нетленку». Наблюдая то, что получилось, как бы со стороны, я отметил, что вернулся из американского джаза эстетики в русскую эстетику конца 19-го – начала 20-го века. Причем, естественным путем. Достаточно вспомнить такие мои композиции как «Последний взгляд», «Бедная Лиза», «Памяти Николая Заболцкого», «Август», «День рождения», «Искушение» или «Idea-fix».
Алексей Козлов
Алексей Козлов
http://www.musiclab.ru
http://www.musiclab.ru
