А.Козлов-"Феномен импровизации"- все шесть частей

Регистрация: 16.11.2008
Москва
Инструменты: альт-саксофон
23.11.2008, 00:43 #1
А.Козлов-"Феномен импровизации"- все шесть частей
Алексей Козлов
Феномен импровизации.
(часть первая)
Если обратиться к истории, то станет понятно, что к импровизаторам всегда было негативное отношение со стороны всех, начиная с обывательской толпы и кончая теми, кто считал себя истинными профессионалами в своей области. В дальнейших рассуждениях я буду касаться проблем, связанных с некоторыми аспектами импровизации, явления загадочного и мало изученного. В ХХ веке импровизация стала основным атрибутом нового вида музыки – джаза, а также главным мерилом качества для профессионального джазмена. Меня всегда интересовала не столько технология этого вида творчества, сколько психология, а также энергетика. Причем не только исполнителя, а и слушателя. Постараюсь также выразить свои соображения по поводу возможности научить импровизировать. Но, начну издалека, с эпохи советских времен…
Во второй половине 70-х в Советском Союзе наметились определенные изменения в отношении к джазу со стороны властей. В советские времена Москва была главной географической и идеологической точкой, откуда исходили все директивы, тенденции, наказы, запреты или послабления. Ни один Обком КПСС не мог себе позволить нарушать то, о чем впрямую, а чаще между строк, печаталось в главной и на самом деле единственной газете “Правда”, служившей своеобразной инструкцией на каждый день для партхозактива всей страны. Для обывателя, открывавшего “Правду” по утрам, там была одна информация, а для ответственных работников – совершенно другая, умело зашифрованная. Я помню, как пытался самостоятельно расшифровать, например, порядок размещения имен членов Политбюро, подписавшихся под решениями того или иного постановления партии и правительства. Они располагались не в алфавитном порядке, а каждый раз по-разному, в зависимости от ситуации в глубинах власти. И если для обывателя этот порядок не имел никакого значения, как, впрочем, и содержание самих многочисленных постановлений, то для тех, кто занимал хоть какой-нибудь пост в партийной иерархии, это имело особое значение, поскольку говорило о тенденциях в верхних эшелонах власти, а значит – и о необходимости предвидеть изменения, к которым лучше подготовиться заранее. Поскольку судьба советского джаза была мне не безразлична, поскольку я был тогда его неотъемлемой частью, мне пришлось освоить эту премудрость читать между строк.
Должен добавить, что, начиная с 60-х годов, я уже начал понимать, что в отношениях между КПСС и ВЛКСМ не все так гладко, как должно бы по логике советской идеологии. В первый после-сталинский период, особенно во время короткой «хрущевской оттепели», образовался разрыв, как возрастной, так даже и идеологический между профессиональными партийными и комсомольскими работниками. На фоне стариковского, дряхлого Политбюро КПСС в руководство комсомолом пришли, пускай карьеристы, но все-таки молодые люди, многие из которых втайне интересовались всем запрещенным, в том числе и джазом. Это особенно отчетливо проявилось в 1962 году, когда группу московских джазменов, куда входил и я, послали на крупнейший европейский фестиваль «Джаз-джембори» в Варшаву, оформив нас как делегатов ЦК ВЛКСМ. Мы даже на короткое время поверили в то, что с джазом у нас в стране постепенно наладится до такой степени, что можно будет сделать его своей основной профессией. Но, буквально через пару месяцев, все надежды рухнули после известной встречи Хрущева с художниками в Манеже. Последовало очередное постановление о борьбе с вредными буржуазными влияниями, куда заодно попал и джаз.
Тем не менее, отечественные фестивали джаза, начавшиеся в Москве в 1962 году под эгидой Московского Комитета ВЛКСМ и сразу же распространившиеся по крупным городам РСФСР, таким как Ленинград, Воронеж и Горький, Украины (Донецк, Днепропетровск), Эстонии (Тарту, Таллин) – организовывались именно райкомами ВЛКСМ, ободренными московским опытом. Нельзя не отметить громадной заслуги некоторых членов Союза Композиторов, таких как Юрий Саульский, Александр Флярковский, Андрей Эшпай и даже Вано Мурадели, оказывавших на первых порах идеологическую поддержку джазовых фестивалей, давая комсомольским начальникам повод ссылаться на их авторитетное мнение в случаях возражений со стороны партийных чиновников.
Все сказанное выше относится в какой-то степени и к проблеме джазового образования в СССР. Как известно, при наступлении «холодной войны» в 1947 году были запрещены два вида музыкальных инструментов – аккордеон и саксофон. В том смысле, что играть на них не запрещалось, а вот научиться играть было негде. Вместо этого во всех учебных заведениях – музыкальных школах, училищах и консерваториях были классы баяна и кларнета. Аккордеон долгое время после войны считался фашистским инструментом. ( И это параллельно с широким показом в кинотеатрах фашистского фильма «Девушка моей мечты» с любимой актрисой Адольфа Гитлера Марикой Рёкк в главной роли). А саксофон вообще приравнивался к идеологическому оружию. В народ было запущено множество коротких фраз, сошедших со страниц журналов и газет. Главному идеологу Жданову приписывалось высказывание «От саксофона до ножа – один шаг». Всех, кто интересовался западной культурой, пригвоздили к позорному столбу, назвав «стилягами». Особенно старался тогда популярный в народе еженедельный журнал «Крокодил», помещавший в каждом номере карикатуры на стиляг. Это были уроды, которые размахивали дубинками в форме саксофонов перед портретами русских классиков. «От стиляги – к преступнику» - на фоне таких ходячих «лозунгов» приходилось учиться играть на саксофоне самому, встречая негодование родителей, соседей, и массы, послушных «жлобов», представителей так называемой «общественности».
К 60-м годам обозначилась особая сфера деятельности, по отношению к которой власти делали вид, что не замечают происходящего внутри ее. Это были закрытые научно-исследовательские институты, полузакрытые академгородки, а также засекреченные спец-города с оборонной тематикой. Там позволяли выступать тем, кто не имел никакой возможности работать официально. К ним относились полудиссидентские барды, нежелательные поэты и писатели, а также неофициальные любительские джазовые ансамбли, состоявшие из молодых фанатиков джаза, преимущественно студентов ВУЗов. Это была своеобразная подачка со стороны властей тем ученым, которые оказались в изоляции по причине секретности. Для нас, молодых подпольных джазменов, такие концерты, также как и фестивали, проходившие все чаще в разных городах страны, были очень важны. Нельзя не упомянуть и о роли джазовых кафе, открывшихся в Москве под эгидой МК ВЛКСМ. В 1961 году кафе «Молодежное» и затем «Аэлита». В 1964 – «Синяя птица». Практически это были джаз-клубы, которые породили подобные заведения уже во многих городах Советского Союза. Правда, вскоре, уже к началу 70-х они постепенно позакрывались, либо уступили место ВИА, а позднее – дискотекам.
Вот таким непростым путем шел молодой послевоенный джаз в нашей стране. Все это определенным образом сказалось и на психологии российских джазменов-импровизаторов, о чем речь пойдет позднее.
Что касается джазовой педагогики, то она зародилась под крылом полузакрытого учебного заведения - Московского Инженерно-физического института (МИФИ) в конце 60-х. Там была создана «Экспериментальная студия джаза». Ее организовал энтузиаст джаза, крайне энергичный человек Юрий Павлович Козырев, бывший тогда преподавателем МИФИ. Он пригласил в качестве педагогов Германа Лукьянова, Игоря Бриля и меня. Сперва занятия проходили в стенах самого института, а затем все это перешло в ДК «Москворечье», построенный напротив. Со временем «Москворечье» превратилось в одно из главных мест по пропаганде джаза в Москве, поскольку там стали проводиться многочисленные концерты и даже фестивали джаза.
А вот решение открыть музыкальные училища с джазовым уклоном было принято в середине 70-х, когда отношение к джазу заметно смягчилось. Тогда и появилась возможность научиться играть на саксофоне, узнать о джазовой гармонии и оркестровке, истории джаза и даже о том, как импровизировать. Кстати, джаз к тому времени перестал казаться таким опасным для советского общества, поскольку появилось нечто совершенно новое, пугающее, громкое и казавшееся примитивным – рок-музыка. Вместо небольшой кучки стиляг возникли тысячи и тысячи хиппи, волосатых, одетых в джинсы, а главное – непонятных в своем равнодушии и отрешенности от того, что называли «совком». На их фоне образ аккуратно одетого в американский костюм джазмена, играющего свою сложную музыку, которую начали называть «советским джазом», стал казаться невинным и уже в какой-то степени «своим». Немного позже в «Гнесинке» - институте им. Гнесиных открыли факультет джаза, переросший в постсоветские времена в Джазовую академию. А Московская Государственная Консерватория так и осталась оплотом консерватизма до сих пор. На ее примере можно понять простую вещь – академические музыканты в подавляющем большинстве презрительно относятся к импровизаторам, считая джаз музыкой второго сорта. В советские времена идеологические вопросы были только на руку академистам в их борьбе с джазом. Тогда, если консерваторское начальство узнавало об интересе какого-либо студента к джазу, его могли и отчислить, тем более, что повод был – увлечение буржуазным, вредным видом музыки. А сейчас…
***
Но, достаточно истории. Давайте посмотрим, чем импровизатор в принципе отличается от композитора. Ясно, что и тот и другой создают музыку. Только у композитора этот процесс растянут во времени. Он имеет возможность записывать на ноты наброски партитур, сравнивать варианты, выбирать наиболее удачные из них, и только полностью убедившись, что ему все это подходит, фиксировать окончательный вариант. При этом композитор создает не только мелодию, но и все остальное, то есть гармонию, форму произведения, а чаще всего и оркестровку, предназначенную для живых исполнителей. Если пользоваться спортивной терминологией, то у композитора много попыток. Импровизатор же должен сыграть безошибочно и на должном уровне, если он профессионал, с одной попытки.
Здесь, правда возникает множество оттенков и вариантов того, в каком стиле и на каком инструменте играет джазмен. Чаще всего это одноголосный духовой инструмент и традиционные формы джаза, от диксиленда до хард-бопа, где импровизатор играет в одном темпе, по гармониям «квадрата», а главное - в сопровождении так называемой ритм-секции (рояль, контрабас, ударные). И тогда вопрос о сочинении гармоний во время соло отпадает сам собой. А в случае с многоголосными инструментами, такими как рояль, клавишные или гитара, у солиста есть возможность интерпретации тех аккордов, которые все равно он должен учитывать, поскольку они составная часть «квадрата». Именно по этой интерпретации и можно сразу, на слух понять, кто играет один и тот же стандарт (напимер «Body and Soul») - Оскар Питерсон, Чик Кориа или Кит Джарретт.
Но для пианиста сочинять и гармонию и мелодию во время импровизации возможно только в тех случаях, когда он играет один. И такое бывает, но крайне редко, причем чаще в стиле фри-джаза. (В середине 80-х годов появилось направление в музыке под названием «New Age», где такие импровизации тоже могли существовать. Один из примеров - записи пианистки Лиз Стори, где она в одиночестве, безо всякого темпа играла нечто, напоминавшее классическую музыку).
Фри-джаз – это особая статья, которой я буду касаться в специальном разделе. Основную часть моих рассуждений можно считать относящимися к одноголосным инструментам, и к стандартным формам гармоничного и ритмичного джаза.

Продолжение следует
Алексей Козлов
http://www.musiclab.ru
Регистрация: 16.11.2008
Москва
Инструменты: альт-саксофон
23.11.2008, 00:45 #2
А.Козлов-"Феномен импровизации"-часть вторая
Феномен импровизации
Часть вторая
Итак, перейдем непосредственно к джазовой импровизации. В предыдущих рассуждениях я отметил, что пока удобнее всего ограничиться рассмотрением одноголосной импровизации, связанной с обыгрыванием чередующихся аккордов, в постоянном темпе, по определенной схеме, называемой в российской джазовой традиции «квадратом». При этом я пока не буду выходить за пределы тех стилей, которые можно условно объединить под общим термином – «традиция» ( то есть, начиная с рэгтайма и диксиленда, через свинг и мэйнстрим, до бибопа и хардбопа). Позднее мы рассмотрим с точки зрения импровизации и такие направления как ладовый и полиладовый джаз, а также фри-джаз.
Я бы выделил несколько подходов к рассуждениям об импровизации в джазе:
1. Сугубо научный подход, касающийся теоретических основ построения импровизационного соло в джазе. Сюда входят знания о том, как импровизируют мастера в том или ином стиле. Эти знания возникли на основе анализа самой ткани импровизации. Таким же образом образовалось и представление о различных типах импровизации.
2. Взгляд на импровизацию с позиций психологии. Здесь может быть построена модель того, что происходит в сознании импровизатора во время исполнения, какие чувства и переживания его посещают.
3. Педагогический аспект. Существует ли особый дар к импровизации, или можно обучить этому виду творчества любого человека, обладающего музыкальным слухом. Самообучение и роль опытного педагога. Методы работы с анализом записей известных мастеров джаза. Паркеризм и колтрейнизм – проблема с самобытностью для начинающих джазменов.
4. Метафизический аспект и вопросы энергетики в мире импровизации. Реакция слушателя на импровизатора. Формы энергетического воздействия импровизатора на слушателя и наоборот – слушателя на импровизатора. Трансляция энергии, воздействие на различные чакры. Разница между двумя видами импровизации - на концерте и в студии, с публикой и без нее. Роль волнения.
5. Проблема артистизма. Имидж, поведение на сцене. Уверенность в себе, контакт с публикой
***
Рассмотрим теперь, как строится импровизация и чем отличаются друг от друга ее типы. В принципе, простейшая одноголосная джазовая импровизация в чистом ее виде – это сочинение мелодии в соответствии с постоянно меняющимися аккордами в исполнении участников так называемой ритм-группы – пианиста (клавишника или гитариста) и контрабасиста (бас-гитариста). Напомню, что стандартной ритм-группой (или ритм-секцией) считается трио – рояль-бас-ударные, где могут быть добавления или замены. Сам по себе аккорд, который осуществляет одновременное (вертикальное) звучание нескольких нот, обязывает солиста быть особенно внимательным к смене гармоний. Поскольку джаз – музыка ритмичная, то для импровизатора очень важно постоянно учитывать быструю смену аккордов, то есть успевать за ними, ведь время не ждет. Здесь возможны разные подходы. Можно обыгрывать каждый из проходящих аккордов, а можно и пропускать некоторые из них, делая паузу. Все зависит от фантазии импровизатора и никто не может навязать ему какие-то правила. Что я имею в виду под словом «обыгрывать аккорд»? Тут-то и начинается специфическая технология. Зная построение аккорда (трезвучие мажорное или минорное, септаккорд, уменьшенный или увеличенный и т.д.), солист может грамотно, но механически успеть сыграть все ноты его составляющие. Если это играется в среднем темпе, а аккорду отведено, скажем, две четверти в такте, то на его обыгрывание солисту отводится всего две секунды. А дальше идет следующий аккорд, всегда отличающийся от предыдущего. И так на протяжении всей пьесы. Старательный и технически подготовленный солист может успеть обыграть таким способом все проходящие аккорды и это будет звучать вполне грамотно. Так оно нередко и случается, когда начинающий солист добросовестно обыгрывает гармонии какой-либо пьесы. Правда, это сродни упражнениям, которые существуют издавна в академической музыке и называются арпеджио. Когда слушаешь записи малоизвестных танцевальных биг-бэндов 30-х годов, то многие посредственные солисты импровизировали именно таким способом. Мы когда-то называли это «полосканием».
Гораздо сложнее, учитывая, то есть держа в уме гармоническую схему пьесы (так называемый «квадрат»), сочинять свою мелодию, которая вписывалась бы (то есть не противоречила бы) сменяющимся аккордам. Понятие «мелодия» само по себе является загадочным. Никто не знает, почему один набор из нескольких нот можно считать мелодией, а другой – нет. Почему одна мелодия, стоит ей прозвучать в эфире, сразу запоминается и поется всей страной (как, например, песни Гершвина, Дунаевского или группы «Битлз»), а другая забывается, как ее не навязывай. Это загадка Природы, не разрешенная до сих пор учеными-психологами или системщиками-прграммистами. Поэтому и вошли в историю те композиторы, кто был от Бога наделен мелодическим даром, а не просто умел грамотно составлять сложнейшие партитуры. Отсюда и бессмертие Баха, Моцарта, Чайковского, Рахманинова, Бородина…
Если вернуться к джазу, то здесь необходимо выделить тех музыкантов, которые способны сочинять мелодии во время импровизации. С моей точки зрения, именно такой процесс и стоит считать «импровизацией а чистом виде». Это появилось уже в раннем довоенном джазе, когда выделились своим мелодическим талантом саксофонисты Коулмен Хокинз, Бэн Уэбстер и Лестер Янг, трубачи Луи Армстронг и Бикс Байдербек, тромбонист Джек Тигарден и многие другие. В ранние послевоенные годы, когда я впервые услышал игру трубача Майлза Дэйвиса на его альбоме «Рождение кула», саксофонистов Джерри Маллигана, Пола Дезмонда и Ли Конитца, тромбониста Боба Брукмайера, меня поразило то, что их импровизации можно запомнить и спеть. В далекие 50-е годы, когда я еще не играл на саксофоне, в моем мозгу сами собой запомнились все соло обожаемого мной Джерри Маллигана, так что я мог их петь своим друзьям, в унисон с пластинкой.
И вот, когда я все-таки достал саксофон, и у меня появились записи Чарли Паркера, я столкнулся с новой для меня проблемой. Он так быстро играл, что было невозможно не то, чтобы спеть, а просто разобрать, какие ноты он играет. Как я выяснил гораздо позже, с этим же столкнулись и молодые американские джазмены, современники Паркера, многие из которых специально приезжали в Нью-Йорк и ходили за ним по пятам, чтобы хоть как-то освоить его стиль, получивший название «бибоп». Паркер вместе со своими соратниками - Диззи Гиллеспи, Телониусом Монком, Бадом Пауэллом – совершили подлинную революцию в джазе, предложив совершенно новые правила в области гармонии, ритмики, а главное – мелодики. Чарли Паркер поразил воображение джазменов, прежде всего, бешеной скоростью своих пассажей. Его тогда прозвали «самым быстрым саксофонистом». Был короткий период времени, когда у Паркера не было возможности играть на альт-саксофоне, и он играл на теноре. Во время его выступления в одном из джаз-клубов, туда вошел признанный классик тенора Бэн Уэбстер и, услышав как играет Паркер, о котором ему пока было ничего не известно, вскочил на сцену и вырвал у того инструмент из рук, говоря: «На этом саксофоне с такой скоростью не играют!». Рассказывают, что потом он постепенно осознал, что наступило новое время в джазе и признал Паркера.
Одним из важных аргументов при нападках на бибоп со стороны традиционалистов было то, что новый стиль отказался от мелодичности, отдав предпочтение быстрым, механистичным пассажам, то есть фразам, которые уже невозможно было сочинить, а главное - пропеть. Их можно было заранее заготовить, выучить ( сперва в медленном, а затем все в более быстром темпе), и затем вставлять в места, соответствующие проходящим аккордам. Чарли Паркер был гением, для него не было трудностей в сочинении фраз прямо во время импровизации. А вот большинству его посредственных подражателей не оставалось ничего, кроме откровенного копирования. Согласно воспоминаниям его современников – друзей, коллег-музыкантов и фанатов – он обладал огромным запасом энергии и мог подолгу импровизировать, никогда не уставая. Но большая часть его живых импровизаций осталась незафиксированной. Правда, на многочисленных студийных записях, оставшихся после его ранней смерти, можно услышать, как он нередко повторял свои же, вошедшие в его пальцы пассажи. А выпущенные позднее треки с различными попытками одной и той же пьесы, забракованных самим Паркером в процессе записи, показывают, что он тщательно готовился к сессии, выучивая довольно продолжительные отрезки будущих соло, делая домашние заготовки. Поэтому некоторые треки местами в точности повторяют друг друга.
Целое поколение молодых джазменов, очарованных бибопом, подпало под влияние Паркера и стало копировать его многочисленные импровизации в стремлении овладеть самим методом нового стиля. Иного пути они тогда не видели. Но, поскольку гений – это штучное явление, то боп, став школой современного джаза, постепенно превратился в стиль, очень удобный для тех, кто, обладая упорством и трудолюбием, был вынужден отказаться от поиска самобытности. Большая часть ранних боперов, будь то саксофонисты, трубачи или тромбонисты, стали похожими друг на друга, поскольку все начали пользоваться одними и теми же фразами, так или иначе позаимствованными из системы Чарли Паркера. Но это не значит, что они играли целиком скопированные и выученные его соло. Все обстоит гораздо сложнее.
Импровизация времен раннего бопа в исполнении последователей Паркера строились во многом по принципу мозаики. В этом и состоял творческий подход в мире бопа. Те, кто «снимали» паркеровские соло, начинали анализировать наиболее характерные места, чтобы понять, как он мыслил, обыгрывая те или иные сочетания аккордов. Заметьте, я имею в ввиду не аккорды, а их сочетание. Паркер ввел особые способы обыгрывать целые грозди аккордов. Например – «тоника - шестая ступень - двойная доминанта-доминанта». И таких цепочек множество. Стилистические особенности крылись именно в том, каким способом подчеркивались стыки между аккордами. Паркер же придумал свой, абсолютно новый способ отражать эти переходы, которые и требовали быстрой техники. Способ этот состоял в том, что основные ноты аккордов не брались «в лоб», а как бы обвязывались с двух сторон, в результате чего возникали характерные «петли», состоящие из нот, не имевших прямого отношения к данному аккорду. В результате и возникло то, что дало основание на первых порах называть бибоп «китайской музыкой».
Так вот, принцип мозаики сводится к тому, что, если заучить огромное количество таких паттернов (или, как мы их называли – «ходильников»), причем, в разных тональностях, то при огромной усидчивости можно стать обладателем специфического языка, где эти паттерны играют роль отдельных слов. А чем больше знаешь слов, тем больше можно сказать. И чем короче слова, тем язык удобнее и современнее. И чем мельче элементы мозаики, тем панно будет интереснее.
Одним из ярких примеров того, как можно безупречно овладеть чужим языком, может служит пластинка современника и друга Чарли Паркера – Сонни Стита «Stitt Plays Bird». Постепенно некоторые из наиболее талантливых подражателей Чарли Паркера начали пытаться отходить от стандартов бибопа. Это отчетливо видно на примере таких альт-саксофонистов как Джеки Маклин или Джиджи Грайс, или тенор-саксофонистов Декстера Гордона или Сонни Роллинза. То, что им удалось сделать, позднее получило название «хард боп». Возвращаясь к бибопу, хотелось бы заметить, что у наиболее талантливых его представителей мелодизм никогда и не исчезал. Просто сочинение мелодий стало делом более сложным технически, и требовало других скоростей мышления. А мелодии эти постоянно перемежались заготовками, то есть цитатами, подобно тому как ими пользуются опытные ораторы на трибуне, иногда вставляя их для убедительности в свои доклады.
Ярким примером этого может служить один из наиболее талантливых интерпретаторов Паркера, музыкант, создавший свою манеру игры в рамках бопа, альт-саксофонист Джулиан «Кэннонбол» Эддерли. Я не зря ввел здесь термин «манера», который обозначает свой подход к существующему стилю. Чтобы выработать ее, необходимо обладать способностью аналитика, который относится к чужим пассажам именно как к паттернам, выявляя логику их построения и угадывая формулу, придуманную создателем стиля. Таким образом, бибоп имел два последствия в дальнейшем ходе развития джаза. С одной стороны – он стал школой игры, необходимой для каждого начинающего импровизатора. А с другой – нанес определенный ущерб джазу, придав импровизации более механистичный характер и снивелировав большинство солистов в рамках одной исполнительской манеры. Правда именно этот фактор и заставил наиболее талантливых импровизаторов, осознавших это, сделать попытки вырваться из под влияния паркеризма и двинуться дальше. Одним из таких музыкантов стал Джон Колтрейн.

Продолжение следует
Алексей Козлов
http://www.musiclab.ru
Регистрация: 16.11.2008
Москва
Инструменты: альт-саксофон
23.11.2008, 00:46 #3
А.Козлов-"Феномен импровизации"-часть третья
Феномен импровизации
Часть третья
Рассмотрим теперь, как строится импровизация и чем отличаются друг от друга ее типы. В принципе, простейшая одноголосная джазовая импровизация в чистом ее виде – это сочинение мелодии в соответствии с проходящими аккордами, которые отражаются участникам ритм-группы – пианистом (клавишником или гитаристом) и контрабасистом (бас-гитаристом). Напомню, что стандартной ритм-группой (или ритм-секцией) считается трио – рояль-бас-ударные, где могут быть добавления или замены. В истории джаза бывали случаи, когда музыканты отказывались от рояля или гитары, то есть тех инструментов, которые могли бы брать аккорды, и играли только с контрабасом и ударными. Вспомним квартеты Джерри Маллигана, Орнетта Коулмена и ряда других, а также и многие трио без рояля. Сам по себе аккорд, который осуществляет одновременное (вертикальное) звучание нескольких нот, обязывает солиста быть особенно внимательным к смене гармоний. Отсутствие вертикалей, как это видно в случае с квартетами Маллигана компенсировалось горизонтальным (то есть полифоническим) способом поддержания гармонии, когда вместе с контрабасом играли одновременно еще два мелодических инструмента (например, саксофон и тромбон), и гармония становилась узнаваемой. Но такие случаи нетипичны для джаза и являются редкостью в его истории. Полифонический принцип отражения гармонии характерен больше для академической музыки. (Вспомним хотя бы фуги Баха).
Мы же обратимся к обычному способу аккомпанемента с вертикальными гармониями. Поскольку джаз – музыка ритмичная, то для импровизатора очень важно постоянно учитывать быструю смену аккордов, то есть успевать за ними, ведь время не ждет. Здесь возможны разные подходы. Можно обыгрывать каждый из проходящих аккордов, а можно и пропускать некоторые из них, делая паузу. Все зависит от фантазии импровизатора и никто не может навязать ему какие-то правила. Что я имею в виду под словом «обыгрывать аккорд»? Тут-то и начинается специфическая технология. Зная построение аккорда (трезвучие мажорное или минорное, септаккорд, уменьшенный или увеличенный и т.д.), солист может грамотно, но тупо успеть сыграть все ноты его составляющие. Если это играется в среднем темпе, а аккорду отведено две четверти в такте, то на его обыгрывание солисту отводится всего две секунды. А дальше идет следующий аккорд, всегда отличающийся от предыдущего. И так на протяжении всей пьесы. Старательный и технически подготовленный солист может успеть обыграть таким способом все проходящие аккорды и это будет звучать вполне благозвучно. Так оно нередко и случается, когда начинающий солист добросовестно обыгрывает гармонии какой-либо пьесы. Правда, это сродни упражнениям, которые существуют издавна в академической музыке и называются арпеджио. Когда слушаешь записи малоизвестных танцевальных биг-бэндов 30-х годов, то многие посредственные солисты импровизировали именно таким способом. Как когда-то говорили, они «полоскали», а не импровизировали.
Гораздо сложнее, учитывая, то есть держа в уме гармоническую схему пьесы (так называемый «квадрат»), сочинять свою мелодию, которая вписывалась бы (не противоречила) быстро сменяющимся аккордам. Понятие «мелодия» само по себе является загадочным. Никто не знает, почему один набор из нескольких нот можно считать мелодией, а другой – нет. Почему одна мелодия, стоит ей прозвучать в эфире, сразу запоминается и поется всей страной (как, например, песни Гершвина, Дунаевского или группы «Битлз»), а другая забывается, как ее не пропагандируй. Это загадка Природы, не разрешенная до сих пор учеными-психологами или системщиками-прграммистами. Поэтому и вошли в историю те композиторы, кто был наделен мелодическим даром, а не просто умел грамотно составлять сложнейшие партитуры. Отсюда и бессмертие Баха, Моцарта, Чайковского, Рахманинова, Бородина…
Если вернуться к джазу, то здесь необходимо выделить тех музыкантов, которые могли сочинять мелодии во время импровизации. С моей точки зрения, такой подход является наиболее близким к тому, что я назвал бы «чистой импровизацией». Это относится к раннему довоенному джазу, когда выделялись своим мелодическим талантом саксофонисты Коулмен Хокинз, Бэн Уэбстер и Лестер Янг, трубачи Луи Армстронг и Бикс Байдербек, тромбонист Джек Тигарден и многие другие. В ранние послевоенные годы я впервые услышал игру трубача Майлза Дэйвиса на его альбоме «Рождение кула», саксофонистов Джерри Маллигана, Пола Дезмонда и Ли Конитца, тромбониста Боба Брукмайера. Меня поразило то, что их импровизации можно запомнить и спеть. В далекие 50-е годы, когда я еще не играл на саксофоне, в моем мозгу сами собой запомнились все соло обожаемого мной Джерри Маллигана, так что я мог их петь своим друзьям, в унисон с пластинкой.
И вот, когда я все-таки достал саксофон, и у меня появились записи Чарли Паркера, я столкнулся с новой для меня проблемой. Он так быстро играл, что было невозможно не то, чтобы спеть, а просто понять, какие ноты он играет. Как я выяснил гораздо позже, с этим же столкнулись и молодые американские джазмены, современники Паркера, многие из которых специально приезжали в Нью-Йорк и ходили за ним по пятам, чтобы хоть как-то разобраться в новом стиле «бибоп». Паркер вместе со своими соратниками - Диззи Гиллеспи, Телониусом Монком, Бадом Пауэллом – совершили подлинную революцию в джазе, предложив совершенно новые правила в области гармонии, ритмики, а главное – мелодики. Чарли Паркер поразил воображение джазменов, прежде всего, бешеной скоростью своих пассажей. Его тогда прозвали «самым быстрым саксофонистом». Был короткий период времени, когда у Паркера не было возможности играть на альт-саксофоне, и он играл на теноре. Во время его выступления в одном из джаз-клубов, туда вошел признанный классик тенора Бэн Уэбстер и, услышав как играет Паркер, о котором ему пока было ничего не известно, вскочил на сцену и вырвал у того инструмент из рук, говоря: «На этом саксофоне с такой скоростью не играют!». Рассказывают, что потом он постепенно осознал, что наступило новое время в джазе и признал Паркера.
Одним из важных аргументов при нападках на бибоп со стороны традиционалистов было то, что новый стиль отказался от мелодичности, отдав предпочтение быстрым, механистичным пассажам, то есть фразам, которые уже невозможно было сочинить, а главное - пропеть. Их можно было заранее заготовить, выучить ( сперва в медленном, а затем все в более быстром темпе), и затем вставлять в соответствующие гармонии места. Чарли Паркер был гением, для него не было трудностей в сочинении фраз прямо во время импровизации. А вот большинству его посредственных подражателей не оставалось ничего, кроме откровенного копирования. Согласно воспоминаниям его современников – друзей, коллег-музыкантов и фанатов – он обладал огромным запасом энергии и мог подолгу импровизировать, никогда не уставая. Но это осталось незафиксированным. Правда, на многочисленных студийных записях, оставшихся после его ранней смерти, можно услышать, что он нередко повторял свои же, вошедшие в его пальцы пассажи. А выпущенные позднее треки различных попыток одной и той же пьесы, забракованных самим Паркером в процессе записи, показывают, что он тщательно готовился к сессии, выучивая довольно продолжительные отрезки будущих соло, делая домашние заготовки. Поэтому некоторые треки местами в точности повторяют друг друга.
Целое поколение молодых джазменов, очарованных бибопом, подпало под влияние Паркера и стало копировать его многочисленные импровизации в стремлении овладеть самим методом нового стиля. Иного пути они тогда не видели. Но, поскольку гений – это штучное явление, то боп, став школой современного джаза, постепенно превратился в стиль, очень удобный для тех, кто, обладая упорством и трудолюбием, отказывается от поиска самобытности. Большая часть ранних боперов, будь то саксофонисты, трубачи или тромбонисты, стали похожими друг на друга, поскольку все начали пользоваться одними и теми же фразами, так или иначе позаимствованными из системы Чарли Паркера. Но это не значит, что они играли целиком скопированные и выученные его соло. Все обстоит гораздо сложнее.
Импровизация времен раннего бопа в исполнении последователей Паркера строились во многом по принципу мозаики. В этом и состоит творческий подход. Те, кто «снимали» паркеровские соло, начинали анализировать наиболее характерные места, чтобы понять, как он мыслил, обыгрывая те или иные сочетания аккордов. Заметьте, я имею в ввиду не аккорды, а их сочетание. Паркер ввел особые способы обыгрывать целые грозди аккордов. Например – «тоника - шестая ступень - двойная доминанта-доминанта». И таких цепочек множество. Стилистические особенности крылись именно в том, каким способом подчеркивались стыки между аккордами. Например, при переходе от до-мажорного аккорда в фа-мажор, наиболее ярко прозвучит, если нота «си-бемоль» перейдет в «ля», а «ми»– в «фа», и это было давно известно в классике. Паркер же придумал свой, абсолютно новый способ отражать эти переходы, которые и требовали быстрой техники. Способ этот состоял в том, что основная нота, та же «ля» в фа-мажоре, не бралась «в лоб», на сильную долю такта. Чтобы прийти на нее, Паркер «опевал» ее с разных сторон, беря совершенно неприемлемые для этого аккорда ноты «си-бемоль» и «ля-бемоль». По этой причине те, кто тогда впервые слышал Паркера, называли боп «китайской музыкой».
Так вот, принцип мозаики сводится к тому, что, если заучить огромное количество таких паттернов (или, как мы их называли – «ходильников»), причем, в разных тональностях, то при огромной усидчивости можно стать обладателем специфического языка, где эти паттерны играют роль отдельных слов. А чем больше знаешь слов, тем больше можно сказать. И чем короче слова, тем язык удобнее и современнее. И чем мельче элементы мозаики, тем панно будет интереснее.
Одним из ярких примеров того, как можно безупречно овладеть чужим языком, может служит пластинка современника и друга Чарли Паркера – Сонни Стита «Stitt Plays Bird». Постепенно некоторые из наиболее талантливых подражателей Чарли Паркера начали пытаться отходить от стандартов бибопа. Это отчетливо видно на примере таких альт-саксофонистов как Джеки Маклин или Джиджи Грайс, или тенор-саксофонистов Декстера Гордона или Сонни Роллинза. То, что им удалось сделать, позднее получило название «хард боп». Возвращаясь к бопу, хотелось бы заметить, что у наиболее талантливых его представителей мелодизм никогда и не исчезал. Просто сочинение мелодий стало делом более сложным технически и требовало других скоростей мышления. А мелодии эти постоянно перемежались заготовками, служа тем же, чем пользуются опытные ораторы на трибуне, иногда вставляя в свои доклады для убедительности цитаты из высказываний известных мудрецов.
Здесь я не могу не вспомнить одного из наиболее талантливых интерпретаторов Паркера, музыканта, создавшего свою манеру игры в рамках бопа, альт-саксофониста Джулиана «Кэннонбола» Эддерли. Я не зря ввел здесь термин «манера», который обозначает свой подход к существующему стилю. Чтобы выработать ее, необходимо обладать способностью аналитика, который относится к чужим пассажам именно как к паттернам, выявляя логику их построения и угадывая формулу, придуманную создателем стиля, как в алгебре, где вместо «А», «В» и «С» можно подставлять любые цифры и тогда сумма будет совсем иной, чем в оригинале.
Алексей Козлов
http://www.musiclab.ru
Регистрация: 16.11.2008
Москва
Инструменты: альт-саксофон
23.11.2008, 00:47 #4
А.Козлов-"Феномен импровизации"-часть четвертая
Феномен импровизации
Часть четвертая
Мне хотелось бы временно отойти от сугубо профессионального подхода (правда, несколько облегченного и доступного не только исполнителям) и обратиться к тому, как может вести себя импровизатор на сцене во время живого концерта, поскольку, если джазмен всем своим видом являет неуверенность в себе, зажатость, скованность, но при этом импровизирует безупречно с музыкальной точки зрения, то все его мастерство пойдет насмарку, впечатление от его игры будет намного ниже, чем он того заслуживает. Даже искушенный слушатель не почувствует должного удовольствия, глядя на скучного, если не запуганного импровизатора на сцене. В данном случае скромность – не достоинство, а недостаток.
Чтобы быть предельно понятным, позволю себе прибегнуть к такому приему как сравнение. Есть одно старинное народное определение относительно идеальной жены. Согласно ему, жена должна быть - «хозяйкой на кухне, шлюхой в постели, королевой на улице», но не - «хозяйкой в постели, королевой на кухне, и шлюхой не улице». Так вот, джазмен, по моему глубокому убеждению долен быть «скромным в жизни, но наглым на сцене», а не наоборот, что в жизни встречается гораздо чаще..
Существует такое понятие как артистизм. В нашей советско-российской джазовой действительности, к сожалению, с давних пор укоренилось абсолютно неверное представление о поведении музыканта на сцене. Подавляющее большинство отечественных джазменов внутренне убеждены в том, что делать с собой что-то, помимо игры во время концерта, это неловко и даже постыдно, поскольку будет неправильно понято и расценено как «понтяра». Здесь очень важно понимать и чувствовать грань между эстрадником-развлекателем и артистичным джазовым музыкантом.
Общего для всех рецепта нет и не может быть. Каждый должен найти для себя только ему присущие формы естественного поведения на сцене, помогающие воспринимать его из зала как человека, прежде всего, уверенного в себе и постоянно демонстрирующего свое отношение к аудитории, к своим партнерам, к исполняемой музыке.
Имидж джазмена не всегда может носить позитивный, жизнерадостный характер. Майлз Дэйвис, например, создал в последние годы жизни образ не совсем доброго, сурового и замкнутого в себе человека. Он нередко стоял и даже играл спиной к публике, подчеркивая свое безразличие к ней. Но это и нравилось его почитателям, поскольку за таким поведением скрывалась мощнейшая энергия и загадочный внутренний мир гения. А вот большинство музыкантов раннего, довоенного джаза делали все, чтобы понравиться публике. И не мудрено – ведь джаз, начиная с рэгтайма, диксиленда, мэйнстрима и кончая свингом, был развлекательным и танцевальным видом музыки (за исключение ранних экспериментов «прогрессистов», таких как Стэн Кентон). Да и звучал он преимущественно в ресторанах, клубах, казино, кинотеатрах и больших танцзалах, так называемых «боллрумах». А наибольшей популярностью в довоенные времена пользовались те, кто умел не только прекрасно играть или руководить оркестром, а танцевать, шутить, общаться с публикой. Прежде всего приходят на ум такие шоумены как Луи Армстронг, Кэб Кэллоуэй или Фэтс Уоллер. Особо выделялся в те времена барабанщик Джин Крупа, сочетавший мастерство исполнения с особым имиджем, бросавшимся в глаза.
Ситуация резко изменилась, когда в самом конце 40-х начал набирать силу новый стиль - бибоп. Молодые, революционно настроенные боперы отнеслись к «развлекателям» резко отрицательно. Подавляющее большинство пионеров бопа были чернокожими гражданами США с новым самосознанием, в корне отличавшимся от того, как ощущали себя американские негры до войны. На военных фронтах в Европе и на Тихом океане отдали свои жизни множество чернокожих солдат и офицеров, и вот, оставшиеся в живых спрашивали: за что мы боролись с фашизмом? За свободу белых американцев? Если за американскую демократию, то в чем ее смысл? Поэтому развлекать белых новому поколению джазменов уже не хотелось. Луи Армстронг стал для них неким антиподом, и они начали высказываться в прессе по его поводу. Особенно отличился трубач Диззи Гиллеспи, употребивший однажды в его адрес слово «клоун».
Реакция Армстронга не заставила себя долго ждать. Он, нарушая сложившуюся в джазовом мире традицию – никогда не отзываться плохо о собратьях по жанру – высказался в журнале «Down Beat» следующим образом: "Они хотят уничтожить всех остальных, потому что они полны злобы на мир, и единственное, что они хотят сделать, это обескуражить вас. Они хотят показать, как стар и негоден тот путь, который прошли вы, но даже любая старая манера исполнения годится для них, если только она отличается от той манеры, которой вы придерживались раньше. Вы только послушайте эти странные и непонятные аккорды, которые лишены всякого смысла, …. Там нет мелодии, которую можно было бы запомнить, нет ритма, под который можно было бы танцевать…. И это все, что может сделать для вас современное зло, называемое «боп»" (журнал "Down Beat", 1948 г.).
И он был не одинок. Многие звезды традиционного джаза, стремительно терявшие популярность, тоже включились в кампанию нападок на боп. В этой ситуации боперы повели себя вполне адэкватно. Они старались всем своим видом показывать равнодушие к критике и публике, даже состоявшей из их рьяных почитателей. В основных джаз-клубах на 52-й улице Манхэттена, где звучал бибоп, на стенах появились объявления типа: “Вы должны сидеть на месте” или “Танцевать категорически воспрещается”. В тот период времени имидж боперов казался наиболее суровым, но за ним стояла четкая идеология гордых, не желающих унижаться людей, знающих себе цену.. Это была короткая эпоха “хипстеров”, молодежи “потерянного поколения”.
Мне кажется, что у советских джазменов послевоенного поколения состояние затравленности, смешанное с чувством гордости, отчужденности и полной безнадеги, и явилось причиной того поведения на сцене, которое передалось по наследству следующим поколениям и наблюдается по сей день.
Позднее, когда революционеров-боперов потеснили другие революционеры - авангардисты, последователи Орнетта Коулмена, Арчи Шеппа и Эрика Долфи, джазмены начали, наоборот, шокировать публику не только музыкой, а и своим внешним видом. Началась эпоха хиппи. Появились длинные волосы и бороды, неряшливые джинсы и куртки, расхлябанность на сцене и многое другое, соответствовавшее новой эстетике авангардизма, и не только в джазе, а и в академической музыке, в живописи, литературе, поэзии.
Некоторые из авангардистов начали уже в конце 60-х устраивать на своих выступлениях некие шоу, или перформансы, подчиняя все это определенному замыслу и превращаясь в своего рода актеров. Достаточно вспомнить концерты Сан Ра в Москве, на которых он устраивал шоу, направленное на поддержание созданного им мифа о том, что он прибыл на Землю с планеты Сатурн. Я помню, как в 1965 году в Праге Дон Черри вывел на сцену целую семью, состоящую из женщин и детей, просто сидевших на полу в виде антуража, не принимая активного участия в создании музыки.
Не менее яркое впечатление осталось уменя от выступления Арчи Шеппа на фестивале “Джаз Джембори – 78” в Варшаве, где выступал и мой “Арсенал”. Нам, как участникам фестиваля, мест в переполненном зале не полагалось, зато разрешалось сидеть там, где появится возможность. Я, не найдя свободных сидячих мест, просто уселся на полу между сценой и первым рядом, и поэтому мог в деталях разглядеть все, что происходило на сцене.
Известно, что Арчи Шепп не просто саксофонист. Он еще актер и поэт, а главное – общественный деятель, посвятивший себя борьбе за права чернокожих граждан Америки. При этом его борьба какое-то время явно отдавала перегибом в черный расизм. И вот на этом концерте он устроил соответствующий перформанс. Во-первых, между своими атональными соло, построенных часто на хрипах, воплях отчаяния и других авангардистстких приемах игры на саксофоне, он читал свои стихи, в которых говорилось, что кровь загубленных за сотни лет рабства черных братьев и сестер вопиет, и что он не успокоится, пока их страдания не будут отомщены.
При этом он смотрел своими налитыми кровью глазами на модную польскую публику с ненавистью, и после очередного куплета подносил мундштук к губам и начинал выть в саксофон. Поскольку я сидел совсем близко к лицу Арчи Шеппа, иногда мне казалось, что он обращается ко мне лично, когда его пристальный взгляд пробегал по мне. Признаюсь, мне было временами страшновато. Публика была в восторге, не особо вникая в суть происходящего.
Но это было еще не все. Очень важной деталью этого перформанса было то, что несколько раз за время выступления Шеппа на сцену выбегал очень хорошо одетый, благородного вида белый мальчик лет семи и подавал ему бутылочки с водой. Это было хорошо продуманное действо, целью которого было показать, что черный может позволить себе нанимать в качестве слуги белого мальчика. Для Америки это было бы оскорбительным нонсенсом. Ведь там еще совсем недавно всех чернокожих слуг белые называли не иначе как “мальчиками”, независимо от возраста. Бутылочки так и остались нетронутыми, они служили лишь немаловажной деталью в этом шоу.
Я повидал много выступлений американских джазменов и убедился, что для большинства из них нахождение на сцене – большое удовольствие, и они всем своим видом показывают это. Отсюда – добрая улыбка, выражение искренней любви к своей публике, а также непринужденность и легкость при исполнении труднейших пассажей. Настоящие атристы джаза не упускают случая показать, какое удовольствие они получают от игры своих партнеров, а также от общения с публикой.
В этом смысле для меня на всю жизнь останется воспоминание о приезде Дюка Эллингтона в СССР в 1971 году, когда он просто излучал любовь ко всем сидящим в зале Театра эстрады, произнося совершенно искренне свою известную фразу: “I Love You Madly!”.
На контрасте с этим я могу вспомнить реакцию наших джазменов на первые концерты-перформансы уникального Трио “ГТЧ” (“Ганелин-Тарасов-Чекасин”) в Москве. Они первыми в Советском Союзе использовали во время джазового концерта декорации на сцене, разыгрывая определенный сценарий, став актерами. Это было так неожиданно и смело, что большинство профессионалов отнеслись к ним резко отрицательно, так и поняв сути того, что они делали. Как их только не обзывали. Зато публике они сразу понравились, несмотря на очень непростую музыку. Не меньшему остракизму подвергся и я, когда в начале 80-х сделал с “Арсеналом” программу, основанную на эстетике видео-клипов “новой волны” с элементами брейк-данса. В отличие от “ГТЧ” я столкнулся с проблемами внутри своего коллектива, когда некоторые из моих соратников-джазменов так и не приняли идеи театрализации концерта, посчитав мою затею “понтярской”. В результате я был вынужден набирать новых, более молодых и незакомплексованных партнеров.
В заключение хотелось бы заметить, что джазмену, находящемуся на сцене, неплохо бы учитывать, что публика приходит на концерт не только слушать, но и смотреть музыку. И в этом смысле концерт, будь то в клубе или в большом зрительном зале, все-таки сродни театральному действу. Еще одна немаловажная деталь здесь – это внешний вид музыканта, его одежда, обувь, прическа. Здесь возможны самые разные подходы, но важно соблюдать одно правило – каждый исполнитель обязан иметь свой имидж. Неважно какой, солидный или неряшливый, серьезный, странноватый или смешной, но отличающий артиста от аудитории. Только в этом случае публика почувствует себя публикой. Даже, если музыкант одет в добротный, но обычный бытовой костюм (который возможно купить в магазине), желательно, чтобы в его внешности было какя-нибудь необычная деталь (шляпа, кепка, серьга, крупная брошь или орден, и т.п.). Как пример можно вспомнить легендарного саксофониста Лестера Янга, который не только на сцене, но и повсюду появлялся в шляпе модели “Pork Pie”, почему и получил прозвище “Порк Пай”. А когда он умер, то Чарлз Мингус написал в память о нем пьесу, ставшую стандартом, своеобразный джазовый реквием - “Goodbye Pork Pie Hat”. Так имидж стал частью истории джаза.

Продолжение следует
Алексей Козлов
http://www.musiclab.ru
Регистрация: 16.11.2008
Москва
Инструменты: альт-саксофон
23.11.2008, 00:50 #5
А.Козлов-"Феномен импровизации"-часть пятая
Феномен импровизации
(часть пятая)
Сейчас мне хотелось бы коснуться тех представлений и образов, которые возникают в сознании импрвизирующего джазового музыканта. Прежде всего, я подразделил бы сам процесс мгновенного создания музыкальных построений по крайней мере на два типа, 1. Рациональный и 2. Интуитивный (эмоциональный). Названия весьма традиционны, да и условны, но иначе невозможно было бы продолжить рассуждения.
В первом случае импровизатор как бы видит исполняемую фразу, представляет в уме каждую ноту или пассаж, каждый проходящий аккорд.
Во втором – он все делает подсознательно, руководствуясь лишь чувствами и не думая о построениях. Сознание, его рациональная часть, в этом случае отключается и музыкант как-бы слушает себя со стороны, не думая о нотах и аккордах, держа в уме лишь общее представление о продолжительности своего соло.
В каждом импрвизаторе могут уживаться оба этих вида, проявляясь даже в рамках одного соло. Но, тем не менее, один из них как правило преобладает в душе каждого импровизатора, так что можно подразделить и самих джазменов на соответствующие типы – рациональный и эмоциональный. Это отнюдь не значит, что рациональный джазмен начисто лишен эмоций, а эмоциональный – не склонен к сухому конструированию. Здесь многое зависит от психологических особенностей личности, от степени таланта, а также от количества и качества накопленного опыта.
Теперь более детально рассмотрим сам процесс импровизирования, то есть – мгновенного создания музыкального материала с одной попытки. Напомню, что джазовый солист в подавляющнм большинстве случаев полностью зависим от аккомпанирующей ритм-группы, которая не позволяет ни на секунду расслабиться, задуматься, исправить неверно сыгранную фразу, остановиться, теряя темп… Совсем недавно меня осенило, что импровизация, подчиненная одному темпо-ритму, является точным примером того, как человек осознанно проживает какой-то отрезок времени, представляя себе его масштаб, что в обыденной жизни происходит крайне редко. Обычно мы просто живем, не замечая, как идет время. Не секрет, что ощущение времени – понятие чисто субъективное. Когда с нетерпением ждешь чего-то важного, время тянется бесконечно долго. А когда тебе хорошо, тот же отрезок времени пролетает незаметно. Но, в обычной, повседневной жизни мы времени вообще не замечаем, мы не думаем о нем, иначе все существование превратится в некий кошмар.
В школе эзотерического Учителя Георгия Ивановича Гурджиева (в Фонтенбло, в 1930-е, 1940-е годы) проводились занятия на концентрацию сознания. Он водил учеников по улицам городка, дав им задание постоянно помнить только о себе, о том, кто ты и где находишься, не отвлекаясь ни на что больше. Это называлось “самовоспоминанием”. В наше время иногда это называют “здесь и сейчас”. Потом, через некоторое время, он расспрашивал их о том, что они видели на своем пути, названия вывесок магазинов, улиц и других мелких деталей. Оказалось, что те, кто действительно смог сконцентрироваться на себе самом, ничего конкретного вспомнить так и не смогли. И действительно – направлять поток сознания одновременно в обе противоположные стороны – во внутрь себя и на внешний мир – дело, подвластное лишь продвинутым в духовном отношении личностям. А обычным людям – это не под силу, и не нужно.
Возвращаясь к процессу джазовой импровизации, я осмелюсь утверждать, что во время создания музыки солист, в какой-то степени раздваивается и живет, уходя внутрь себя и осознавая реальное время, продиктованное ритмом пьесы и сеткой ее “квадрата”, с одной стороны, а также постоянно думая о внешнем мире – о публике, о партнерах, о форме своего соло, вообще о том, как все это выглядит со стороны.
Мне кажется, что джазмены, это люди с особой психофизической сруктурой, тесно связанной с темпом, со счетом, вообще с временным фактором. В самом раннем детстве, стоя в кроватке, я в течение всего дня постоянно прыгал, не останавливаясь ни секунду. Мой папа, детский психолог, позднее объяснил мне с научной точки зрения, что я отношусь к так называемым “гиперкинезам”, то есть к индивидуумам с повышенной моторикой. Всю жизнь я ловил себя на том, что постоянно притопываю ногой в такт со звучащей в мозгу ритмичной мелодией. Причем это никогда не отвлекало меня, не мешало заниматься чем угодно – сидеть на лекции, беседовать с друзьями, читать книгу, есть и т.д.. Нередко посторонние люди обращали внимание на это и даже делали мне замечания. Я же замечал это лишь в паузах между активностью. Тогда выяснялось, что я притопываю ногой и мысленно напеваю что-то ритмичное.
Так вот, я полагаю, что одно из важнейших врожденных психо-физических качеств любого джазмена – это быть “гиперкинезом”, у которого в душе постоянно тикают часы времени. А само время для “гиперкинезов” структурировано, дискретно, в отличие от его аморфного течения для нормальных людей. Если угодно, можно считать это отклонением от нормы, а всех “гиперкинезов” – мягко говоря, слегка странноватыми. Я склонен думать как раз наоборот, и считаю это качество даром Природы.
Теперь более подробно остановимся на первом типе импровизации – рациональном. Подобно монитору компьютера или экрану телевизора в подсознании каждого человека существует некое табло, на котором мысленно проецируется то, что происходит, произошло и будет происходить. То, в какой форме каждый индивид представляет себе эти события, зависит от многих факторов, от того, что это за события, а также от степени развития самого индивида. Люди творческих профессий “видят” свои объекты по-разному. Художники, архитекторы или дизайнеры в уме представляют себе будущие картины и проекты. Писатели и поэты могут слышать внутренним слухом тексты будущих фрагментов своих произведений до того, как изложат их в письменном виде. То же самое происходит с учеными и изобретателями. Хорошо известна история о том, как Менделеев увидел во сне свою Таблицу химических элементов. Композиторы и видят, и слышат партитуры еще не записанных нигде произведений.
У всех из перечисленных мною типов творческий личностей всегда есть возможность зафиксировать на холсте или бумаге, в компьютере, любым друеим способом то, что пришло им в голову. Затем оценить этот материализованный продукт и продолжать работать с ним, доводя его до совершенства. Так появляются эскизы, наброски, варианты и т.д. А на основе их в сознании творцов возникают новые, уже более совершенные с их точки зрения образы.
Импровизатор лишен такой возможности. У него всего лишь одна попытка. То, что рождается в его сознании и есть окончательный продукт. Поэтому рационально действующий джазмен всегда держит в голове план-карту всего своего соло. Он помнит, сколько “квадратов” он уже сыграл и сколько собирается играть еще. Как известно, в джазе, в соответствии снегланой этикой, не принято ограничивать солиста числом “квадратов”. Это дело его вкуса. И вот здесь и вступает в силу опыт и чувство меры, иными словами – мастерство.
Я помню, как в 1960-е, когда я работал в джаз-клубе кафе “Молодежное”, к нам каждый вечер, после своих концертов, приходили поиграть джаз многие музыканты, работавшие в разных местах – больших эстрадных оркестрах, в малых составах, акомпанировавших популярным вокалистам. Ведь на официальной работе это было невозможно. А в “Молодежном” обычно в самом конце вечера сам собой возникал “джем”, в котором и принимали участие разные гости. И вот здесь часто возникала проблема. Хорошо, если приходили опытные джазмены, такие как Леша Зубов, Костя Бахолдин или Боря Рычков. Они знали меру и играли ровно столько “квадратов”, сколько требовалось, чтобы не надоесть. Но чаще на сцену вылезали никому не известные, рвущиеся в бой музыканты. Запретить им поиграть было невозможно. Хотя именно у них и отсутствовало чувство меры. Некоторые из них никак не могли закончить свои соло, играя бесконечно долго. Мне тоже было знакомо это чувство неудовлетворенности собой, когда не нравится то, что уже наиграл, а вот в следующем “квадрате” удастся, наконец, удивить всех. И не хватает мужества остановиться во-время.
Коротко о том, что такое “квадрат”. Это русскоязычный аналог понятия “chorus”, чисто профессиональный термин, обозначающий циклично повторяющуюся гармоническую схему пьесы со всеми ее частями. Наиболее часто употребляемая схема “квадрата” - А+А+В+А, где часть “А” – это “запев”, а “В” – “припев” (если пользоваться песенным жаргоном). Джазмены называют часть “В” “бриджем” (bridge – мост). Гармоническое устройство “бриджа” резко отличается от гармоний части “А”. Одной из типичных ошибок, совершаемых неопытными джазменами при импровизации, является “съедание” (потеря) одной из частей “А” при начале следующего “квадрата”, когда последняя часть предыдущего и две части следующего в сумме дают три подобных части – (А+А+В+А)+(А+А+В+А), что и смущает музыканта. У профессионала процесс отсчета частей в “квадрате” происходит автоматически, на подсознательном уровне. Обычно на “джемах” опытные участники аккомпанирующей ритм-группы, предвидя возможную ошибку солиста-новичка, с особым внимание слушают, по какой гармонии он будет играть вторую часть каждого “квадрата” – “А” или “В”. И, заметив ошибку, сразу перестраиваются. Во всяком случае, так нередко бывало на “джемах” в “Молодежном”, где в то время со мной работала одна из лучших в Советском Союзе ритм-секций – Вадим Сакун (ф-но) – Андрей Егоров ( контрабас) – Валерий Буланов (барабаны).
Вот почему опытный импровизатор должен держать в уме схему всего своего соло и строго придерживаться ее, мысленно продвигаясь по ней во времени. Одной из важных сторон такой мысленной схемы обязательно должны быть соображения по динамике. То есть – в каком месте сделать кульминацию, где сыграть с нюансами, где сделать паузу, где вставить цитату. Правда, все мои предыдущие рассуждения в большой степени связаны с традиционными стилями, где все построено по “квадратам”, где часто сменяются аккоды, где темп не меняется в течение всей пьесы. Я имею в виду мэйнстрим, бибоп и хардбоп.
Особняком стоит здесь такой стиль как фанки-фьюжн, где форма пьес значительно отличается от традиционных джазовых пьес. Если внимательно рассмотреть музыку конца 1960-х – начала 1970-х годов, идущую от Майлза Дэйвиса и его последователей – Джона Маклафлина Махавишну, Джо Завинула, Чик Кориа, Хэрби Хенкока, то мы увидим, что понятие “квадрат” там потеряло смысл, что импровизаторы используют для своих соло гармонии, подчас не соответствующие теме, что каждый солист играет по новой схеме. Но, об этом я расскажу в специальном материале, посвященном форме в джазе.
В ладовом (модальном) джазе, в так называемом World-music (этно-джазе), не говоря уже о фри-джазе, все несколоко иначе. Импровизаторы, представители этих видов музыки придерживаются в большей степени эмоционального (интуитивного) подхода к творческому процессу. Ведь в таких случаях солист почти ничем не ограничен, нет быстро сменяющихся аккордов, а значит – и значительно упрощена вся схема композиции. Здесь мы попадаем в область так называемой медитативной музыки, когда рациональный, осмысленный подход к импровизации уже не настолько необходим, как в случае с традиционными видами джаза. Более того – он в какой-то степени противоречит самому процессу создания такой музыки. Не случайно большинство известных нам всем музыкантов, таких как Джон Колтрейн, Джон Хенди, Джон Маклафлин обращались к восточным культурам и даже к духовным учениям, где медитация занимает важное место не только в музыке, а и в образе жизни. Медитация предполагает полное отключение рационального типа сознания, уход в подсознание, туда, где заложены основы нашей сущности.
Но этот вид импровизации требует особого анализа, а также наличия у читателя минимального набора знаний о восточной культуре, а также и о некоторых древних учениях Востока. Не зря Джон Маклафлин в период своего приобщения к новой для него музыке обратился к индуизму и даже принял посвящение у известного Учителя, йога по имени Шри Чинмой, который присвоил Джону второе имя – Махавишну. Одновременно с ним прошли такую же процедуру и ряд других известных музыкантов, такие как Хэрби Хенкок и Карлос Сантана. Другой великий джазмен – Джо Завинул, переселившийся в США из Австрии, стал исповедывать дзен-буддизм, что также оказало заметное влияние на его музыку.
Некоторые особенности интуитивного метода в импровизации я постараюсь подробнее рассмотреть в последующих статьях.
(продолжение следует)
Алексей Козлов
http://www.musiclab.ru
Регистрация: 16.11.2008
Москва
Инструменты: альт-саксофон
23.11.2008, 00:52 #6
А.Козлов-"Феномен импровизации"-часть шестая
ФЕНОМЕН ИМПРОВИЗАЦИИ
(часть шестая)
В предыдущей статье я кратко изложил свой взгляд на рациональный подход к импровизации, связанный с основами професси джазового импровизатора. В ладовом (модальном) джазе, в так называемом World Music (этно-джазе), не говоря уже о фри-джазе, все несколоко иначе. Импровизаторы, представители этих видов музыки придерживаются в большей степени эмоционального (интуитивного) подхода к творческому процессу. Ведь в таких случаях солист почти ничем не ограничен, нет быстро сменяющихся аккордов, а значит – и значительно упрощена вся схема композиции. Здесь мы попадаем в область принципиально иных схем построения музыкальной ткани. Кроме того – мы сталкиваемся с таким явлением как медитативная музыка, со всеми вытекающими отсюда последствиями.
Первым, кто предложил игать совершенно по-новому, был Майлз Дэйвис, практически создавший новый стиль в конце 1950-х, начале 60-х годов. Майлз уже тогда предчувствовал надвигающийся кризис как внутри самого джаза, так и извне - со стороны социума, где назревала рок- и поп-революция. Музыка, предложенная им тогда, получила название “интеллектуальный джаз”, а в историю она вошла как “модальный джаз”. Это происходило на фоне крайне усложнившегося во всех отношениях хард-бопа, когда аккорды в “квадрате” сменялись каждую секунду. Чтобы успеть за ними, солисту приходилось применять заготовки, либо свои собственные, либо заимствованные из чужого багажа. Наиболее популярными становились те, в чьем запасе было больше таких заготовок. Назревала опасность, что на первые места выйдут не самые талантливые в композиционном отношении импровизаторы, а наиболее техничные, упорные и усидчивые. Уже тогда искусство импровизации стало уподоблятся спортивным соревнованиям по принципу “кто быстрее”. Всем хотелось играть с такой же скоростью, как это делал Чарли Паркер, а позднее – как Джон Колтрейн. Но, они были гениями, придумавшими эти способы. А их выдающиеся подражатели (такие как Джулиан “Кэннонболл” Эддерли или Майкл Брекер), в лучшем случае создавали свои исполнительские манеры, базирующиеся на гениальных идеях этих двоих личностей.
Постепенно джаз стал превращаться тогда в “игру в бисер”, в музыку, рассчитанную на профессионалов, способных оценить ее по достоинству. Майлз Дэйвис, болезненно переживавший падение популярности джаза, предложил совсем иное. Достаточно прослушать, например, композицию “Flamenco Scetches” с альбома “Kind of Blue”. На короткое время в джаз вернулся утраченный мелодизм, а главное – сочинение музыки в процессе солирования. Но, ни мир джазменов, ни само общество, оказались не готовыми к инновации Дэйвиса. Это направление так и не стало массовым, войдя в историю джаза как одно из ярчайших культурных явлений. Не напрасно американцы, посылая ракету на Марс, вложили в не капсулу, гда содержались сведения о достижениях земной цивилизации, и поместили туда наряду с другими образцами запись альбома Майлза Дэвсиса “Kind of Blue”, ярчайший образец “интеллектуального джаза”.
В середине 1960-х годов бывший бопер, саксофонист Джон Хенди создал Квинтет, в котором развил идеи модального джаза М.Дэйвиса. Чтобы убедиться в этом, советую послушать его композицию “If Only We Knew” (запись 1966 года с Монтерейского фестиваля). Отказавшись от боперских построений, от смены аккордов вообще, а иногда и от темпа, Джон и его коллеги начали исполнять красивые мелодии в одной тональности, в одном ладу (отсюда и другое название такой музыки – “ладовый джаз”). Характерно, что в конце 60-х, начале семидесятых у Джона Хенди был клуб поклонников в Калифорнии. Причем это были главным образом хиппи, молодые люди, далекие от джаза вообще, представители поколения, живущего в новом мире рок-культуры. Чем же привлек их джазмен Джон Хенди, а заодно и саксофонист-колтрейнист Чарлз Ллойд? Именно медитативностью своей музыки. Ведь большинство хипии тогда пытались уйти от действительности в мир медитаций. Со веменем музыка зтого направления постепенно слилась с тем, что получило название “World Music”, основным представителем которого остается до сих пор Пол Уинтер, создавний на грани 1970-х ансамбль “Concord”, из недр которого вышел один из выдающихся коллективов - “Oregon”.
В 1959 году выдающийся новатор – Орнетт Коулмен – предложил революционную концепцию “фри-джаза”, повернув ход развития джаза в неожиданную сторону. Он заложил основы джазового авангарда, где действуют совсем иные законы по сравнению с гармоничным и даже ладовым джазом. Один из его принципов – полный отказ от тональности, а иногда и от явного ритма. Он написал книгу “Harmolodia”, в которой сформулировал свои идеи, которые были развиты такими музыкантами как Эрик Долфи, Арчи Шепп, Альберт Эйлер, Джон Чикаи, а позднее – его белыми последователями, такими как Джон Зорн или рано ушедший Томас Чапен.
А другой гениальный музыкант – Джон Колтрейн, попавший было под влияние Коулмена в начале 1960-х, умудрился создать свой стиль, который условно можно назвать “полиладовым”. Я не зря кратко перечислил все эти виды джаза, поскольку без ссылки на них труднее рассуждать о медитативном, эмоциональном принципе импровизации. Как я уже говорил, свобода от необходимости следить во время импрвизации за сменой аккордов и частей “квадрата” пьесы, позволяет солисту полностью расслабиться и начать творить музыку в соответствии со своими убеждениями, а также с физическим состоянием или настороением в данный момент. Поскольку применение заготовок в такой музыке не столь необходимо, как в хард-бопе, то гарантировать каждый раз высокий уровень эмоционального воздействия на слушателя невозможно. Здесь все зависит от многих факторов, и прежде всего – от наличия вдохновения. Я знаю это по собственному опыту. К примеру, когда с ансамблем “Арсенал” в разные годы я исполнял одну из популярнейших пьес Джона Маклафлина Махавишну “Корни лотоса”, очень любимую нашей аудиторией, то мои соло, которые строились всего на одном ладу, получались не всегда. Я подметил, что когда мне очень хотелось понравиться публике, и я старался играть, думая о результате, то именно в этих случаях ничего не получалось. И наоборот, когда я забывал про аудиторию и не ставил перед собой никаких задач, кроме удовольствия от самого процесса импровизации, я ощущал, что слушателей это по-настящему тронуло.
Но, профессионал не может себе позволить играть на концерте бесконечно долго, получая удовольствие от такого медитативного углубления в себя. Мастерство проявляется в некоем раздвоении личности. Одна половина полностью отключает рациональную часть сознания, чтобы предаться наслаждению от импровизирования, другая следит со стороны за тем, как развивается форма всей композиции, где делать кульминацию, где сходить на нет, где заканчивать соло, предоставляя место следующему солисту.
***
Такое разделение на два типа импровизации – рациональный и эмоциональный, привело со временем не только к формированию двух типов импровизаторов, но и к определенному антагонизму внутри джазового сообщества. Во всяком случае – в СССР и позднее – в современной России. Меня всегда поражала нетерпимость некоторых наших джазменов к тому, что им не близко, непонятно или просто не нравится. Мой небогатый опыт общения с американскими музыкантами, а также ощущения, оставшиеся у меня после многолетнего контакта с зарубежной джазовой прессой, главным образом с журналом «Down Beat», убедили меня в том, что большинство американских джазменов гораздо более терпимы и доброжелательны друг к другу, даже в случаях, когда имеются значительные разногласия по основным вопросам. Я почти не встречал случая, чтобы какой-либо музыкант, давая интервью. непочтительно отзывался о ком-то другом, несмотря на то, что недобросовестные, въедливые журналисты так и пытались выудить из него что-нибудь «жареное», намереваясь столкнуть лбами известных людей. О коллегах в США принято говорить только хорошее, а если и задают прямой вопрос, првокационного характера – по возможности уворачиваются от критики.
Что касается российской действительности, то здесь и в наши времена в среде «традиционалистов» продолжаеть бытовать подозрительное отношение к тем джазменам, кто исповедует ладовые или полиладовые принципы в импровизации, не говоря уже об атональном или фри-джазе. Умение обыгрывать многочисленные, быстро сменяющиеся гармонии ценится гораздо выше, чем игра в одном ладу, или вообще без видимых тяготений к какой-либо тональности, по каким-то неведомым правилам. Я помню, как в 1968 году, когда мы с Александром Пищиковым начали играть в стиле Орнета Коулмена и Джона Колтрейна, то от московских боперов в наш адрес прозвучало слово – «собачатина», ставшее позднее популярным, а главное - типичным для оценки всего непонятного. Я знаю немало специалистов и коллекционеров джаза, которые открыто не признают музыку ансамбля «Орегон», группы «Шакти» Джона Маклафлина, записей Пола Уинтера. Если иддти дальше, то и все направление «World Music», практически построенное на использовании самых разных ладов, накопленных в мире музыкальной этнической культуры, тоже к джазу не причисляется. На мой взгляд, это, пока что, наиболее перспективная сфера, где импровизационный джаз может получить дальнейшее развитие. Не зря именно в этот вид музыки ушли и многие мыслящие рок-музыканты, от Пола Саймона до Питера Гэбриэла.
Недавно счастливый случай меня с замечательными, открытыми для любого вида музыки исполнителями, членами Трио «Второе приближение» - Адреем Разиным, Татьяной Комовой и Игорем Иванушкиным. Их судьба, а существуют они более десяти лет, яркий пример того, о чем я говорил выше. Этот коллектив, выпустивший много альбомов, гораздо более популярен за рубежом, чем у себя на Родине. В исполнительском мастерстве им отказать невозможно. А вот, что касается самой музыки, то она выпадает за рамки установившихся стандартов, ведь эти люди нашли свой язык, свой способ самовыражения. Такое не прощают. Извольте быть как все. Иначе мы вас исключаем из нашего устоявшегося жанра. И они не одиноки. Я знаю немало молодых джазовых исполнителей, ищущих свой стиль, не способных играть стандартно. Пробиться им неизмеримо труднее, чем тем, кто выучил множество проверенных пассажей (на жаргоне – «ходильников»), и «чешет» их с бешеной скоростью, поражая воображение несведующей толпы.
Подводя итог к рассуждениям о соотношении рационального и эмоционального метода в джазовой импровизации, я осмелюсь сделать ряд выводов. Там, где музыкальная ткань состоит из множества быстро сменяющих друг друга гармоний, гораздо сложнее придумать новый способ их обыгрывания. Здесь проще использовать готовые, стандартные идиомы. Этот вид музыки более подходит для усидчивых, технически одаренных людей, но лишенных композиторского дара. А вот ладовая, полиладовая и даже атональная музыка больше подходит для людей с композиторским мышлением, иногда даже ленивых, чтобы подолгу загонять в пальцы сложные пассажи. Я должен признаться, что всегда, с раннего детства, считался ленивым, и не отрицал этого. Школьные учителя, давая мне оценку в разговоре с моими родителями, говорили: «Способный, но ленивый». Меня это вполне устраивало. Главное – способный, а дальше – не важно. Это и определило мои предпочтения в джазе. Я с гораздо большим удовольствием играю свободный, ладовый джаз, чем стандарты. Вообще я считаю себя никаким ни виртуозом, а скорее всего – композитором, играющим на саксофоне.
Алексей Козлов
http://www.musiclab.ru
Почетный участник
Регистрация: 04.08.2008
не в России
Инструменты: Alto Sax,занятый у соседа обменен на мелодику соседки
23.11.2008, 10:46 #7
Прочел впервые -очень интересно.Было ли где-то обсуждение этой серии статей?
I don't want to play truthfully to the style (анонимный диксилендовый трубач- любитель )
Старожил
Регистрация: 17.03.2008
дома
Инструменты: альт,тенор, сопрано, флейты, кларнет,струны, клавиши,ударные и тд...
23.11.2008, 10:55 #8
Да!!! О времена....... Мой Отец в 55м году дембельнулся с тихоокеанского флота.Ходил на линкоре по всему шарику,играл на теноре в дикселенде,который они прям на корабле собрали.Так он рассказывал,что когда к ним какая то комиссия из Москвы приезжала(с проверками какими то) Им приходилось на земле сакс в коровий навоз закапывать,чтоб не запалили.Потом по их отъезду,выкапывали,мыли его,чистили и дальше запретные плоды вкушали....О как!

Причем,вот ещё чего странно.... Ведь Сакс - инструмент бельгийский,но Хрущёву похоже (в силу его мягковыражаясь очень лайтовой образованности) Он казался американоимпериалистическим,идеологическим оружием и религиозным мракобесием. Тогда как наша страна бок о бок с Францией воевала против фашизма.Парадокс...
Почетный участник
Регистрация: 04.08.2008
не в России
Инструменты: Alto Sax,занятый у соседа обменен на мелодику соседки
24.11.2008, 12:20 #9
Чтобы получить широкие понятия о феномене импровизации,требуется сравнить ракурс,в котором А.Козлов рассматривает импровизацию ,с взглядами других;прежде всего с тем,кто считается литературным гуру свободной(и вообще)импровизации - Stephen Nachmanovitch : http://www.esnips.com/web/MethodoffreeImprovisation

Free Play -Stephen Nachmanovitch 1-7.jpg
I don't want to play truthfully to the style (анонимный диксилендовый трубач- любитель )