А.Козлов-"Феномен импровизации"- все шесть частей
Алексей Козлов
Феномен импровизации.
(часть первая)
Если обратиться к истории, то станет понятно, что к импровизаторам всегда было негативное отношение со стороны всех, начиная с обывательской толпы и кончая теми, кто считал себя истинными профессионалами в своей области. В дальнейших рассуждениях я буду касаться проблем, связанных с некоторыми аспектами импровизации, явления загадочного и мало изученного. В ХХ веке импровизация стала основным атрибутом нового вида музыки – джаза, а также главным мерилом качества для профессионального джазмена. Меня всегда интересовала не столько технология этого вида творчества, сколько психология, а также энергетика. Причем не только исполнителя, а и слушателя. Постараюсь также выразить свои соображения по поводу возможности научить импровизировать. Но, начну издалека, с эпохи советских времен…
Во второй половине 70-х в Советском Союзе наметились определенные изменения в отношении к джазу со стороны властей. В советские времена Москва была главной географической и идеологической точкой, откуда исходили все директивы, тенденции, наказы, запреты или послабления. Ни один Обком КПСС не мог себе позволить нарушать то, о чем впрямую, а чаще между строк, печаталось в главной и на самом деле единственной газете “Правда”, служившей своеобразной инструкцией на каждый день для партхозактива всей страны. Для обывателя, открывавшего “Правду” по утрам, там была одна информация, а для ответственных работников – совершенно другая, умело зашифрованная. Я помню, как пытался самостоятельно расшифровать, например, порядок размещения имен членов Политбюро, подписавшихся под решениями того или иного постановления партии и правительства. Они располагались не в алфавитном порядке, а каждый раз по-разному, в зависимости от ситуации в глубинах власти. И если для обывателя этот порядок не имел никакого значения, как, впрочем, и содержание самих многочисленных постановлений, то для тех, кто занимал хоть какой-нибудь пост в партийной иерархии, это имело особое значение, поскольку говорило о тенденциях в верхних эшелонах власти, а значит – и о необходимости предвидеть изменения, к которым лучше подготовиться заранее. Поскольку судьба советского джаза была мне не безразлична, поскольку я был тогда его неотъемлемой частью, мне пришлось освоить эту премудрость читать между строк.
Должен добавить, что, начиная с 60-х годов, я уже начал понимать, что в отношениях между КПСС и ВЛКСМ не все так гладко, как должно бы по логике советской идеологии. В первый после-сталинский период, особенно во время короткой «хрущевской оттепели», образовался разрыв, как возрастной, так даже и идеологический между профессиональными партийными и комсомольскими работниками. На фоне стариковского, дряхлого Политбюро КПСС в руководство комсомолом пришли, пускай карьеристы, но все-таки молодые люди, многие из которых втайне интересовались всем запрещенным, в том числе и джазом. Это особенно отчетливо проявилось в 1962 году, когда группу московских джазменов, куда входил и я, послали на крупнейший европейский фестиваль «Джаз-джембори» в Варшаву, оформив нас как делегатов ЦК ВЛКСМ. Мы даже на короткое время поверили в то, что с джазом у нас в стране постепенно наладится до такой степени, что можно будет сделать его своей основной профессией. Но, буквально через пару месяцев, все надежды рухнули после известной встречи Хрущева с художниками в Манеже. Последовало очередное постановление о борьбе с вредными буржуазными влияниями, куда заодно попал и джаз.
Тем не менее, отечественные фестивали джаза, начавшиеся в Москве в 1962 году под эгидой Московского Комитета ВЛКСМ и сразу же распространившиеся по крупным городам РСФСР, таким как Ленинград, Воронеж и Горький, Украины (Донецк, Днепропетровск), Эстонии (Тарту, Таллин) – организовывались именно райкомами ВЛКСМ, ободренными московским опытом. Нельзя не отметить громадной заслуги некоторых членов Союза Композиторов, таких как Юрий Саульский, Александр Флярковский, Андрей Эшпай и даже Вано Мурадели, оказывавших на первых порах идеологическую поддержку джазовых фестивалей, давая комсомольским начальникам повод ссылаться на их авторитетное мнение в случаях возражений со стороны партийных чиновников.
Все сказанное выше относится в какой-то степени и к проблеме джазового образования в СССР. Как известно, при наступлении «холодной войны» в 1947 году были запрещены два вида музыкальных инструментов – аккордеон и саксофон. В том смысле, что играть на них не запрещалось, а вот научиться играть было негде. Вместо этого во всех учебных заведениях – музыкальных школах, училищах и консерваториях были классы баяна и кларнета. Аккордеон долгое время после войны считался фашистским инструментом. ( И это параллельно с широким показом в кинотеатрах фашистского фильма «Девушка моей мечты» с любимой актрисой Адольфа Гитлера Марикой Рёкк в главной роли). А саксофон вообще приравнивался к идеологическому оружию. В народ было запущено множество коротких фраз, сошедших со страниц журналов и газет. Главному идеологу Жданову приписывалось высказывание «От саксофона до ножа – один шаг». Всех, кто интересовался западной культурой, пригвоздили к позорному столбу, назвав «стилягами». Особенно старался тогда популярный в народе еженедельный журнал «Крокодил», помещавший в каждом номере карикатуры на стиляг. Это были уроды, которые размахивали дубинками в форме саксофонов перед портретами русских классиков. «От стиляги – к преступнику» - на фоне таких ходячих «лозунгов» приходилось учиться играть на саксофоне самому, встречая негодование родителей, соседей, и массы, послушных «жлобов», представителей так называемой «общественности».
К 60-м годам обозначилась особая сфера деятельности, по отношению к которой власти делали вид, что не замечают происходящего внутри ее. Это были закрытые научно-исследовательские институты, полузакрытые академгородки, а также засекреченные спец-города с оборонной тематикой. Там позволяли выступать тем, кто не имел никакой возможности работать официально. К ним относились полудиссидентские барды, нежелательные поэты и писатели, а также неофициальные любительские джазовые ансамбли, состоявшие из молодых фанатиков джаза, преимущественно студентов ВУЗов. Это была своеобразная подачка со стороны властей тем ученым, которые оказались в изоляции по причине секретности. Для нас, молодых подпольных джазменов, такие концерты, также как и фестивали, проходившие все чаще в разных городах страны, были очень важны. Нельзя не упомянуть и о роли джазовых кафе, открывшихся в Москве под эгидой МК ВЛКСМ. В 1961 году кафе «Молодежное» и затем «Аэлита». В 1964 – «Синяя птица». Практически это были джаз-клубы, которые породили подобные заведения уже во многих городах Советского Союза. Правда, вскоре, уже к началу 70-х они постепенно позакрывались, либо уступили место ВИА, а позднее – дискотекам.
Вот таким непростым путем шел молодой послевоенный джаз в нашей стране. Все это определенным образом сказалось и на психологии российских джазменов-импровизаторов, о чем речь пойдет позднее.
Что касается джазовой педагогики, то она зародилась под крылом полузакрытого учебного заведения - Московского Инженерно-физического института (МИФИ) в конце 60-х. Там была создана «Экспериментальная студия джаза». Ее организовал энтузиаст джаза, крайне энергичный человек Юрий Павлович Козырев, бывший тогда преподавателем МИФИ. Он пригласил в качестве педагогов Германа Лукьянова, Игоря Бриля и меня. Сперва занятия проходили в стенах самого института, а затем все это перешло в ДК «Москворечье», построенный напротив. Со временем «Москворечье» превратилось в одно из главных мест по пропаганде джаза в Москве, поскольку там стали проводиться многочисленные концерты и даже фестивали джаза.
А вот решение открыть музыкальные училища с джазовым уклоном было принято в середине 70-х, когда отношение к джазу заметно смягчилось. Тогда и появилась возможность научиться играть на саксофоне, узнать о джазовой гармонии и оркестровке, истории джаза и даже о том, как импровизировать. Кстати, джаз к тому времени перестал казаться таким опасным для советского общества, поскольку появилось нечто совершенно новое, пугающее, громкое и казавшееся примитивным – рок-музыка. Вместо небольшой кучки стиляг возникли тысячи и тысячи хиппи, волосатых, одетых в джинсы, а главное – непонятных в своем равнодушии и отрешенности от того, что называли «совком». На их фоне образ аккуратно одетого в американский костюм джазмена, играющего свою сложную музыку, которую начали называть «советским джазом», стал казаться невинным и уже в какой-то степени «своим». Немного позже в «Гнесинке» - институте им. Гнесиных открыли факультет джаза, переросший в постсоветские времена в Джазовую академию. А Московская Государственная Консерватория так и осталась оплотом консерватизма до сих пор. На ее примере можно понять простую вещь – академические музыканты в подавляющем большинстве презрительно относятся к импровизаторам, считая джаз музыкой второго сорта. В советские времена идеологические вопросы были только на руку академистам в их борьбе с джазом. Тогда, если консерваторское начальство узнавало об интересе какого-либо студента к джазу, его могли и отчислить, тем более, что повод был – увлечение буржуазным, вредным видом музыки. А сейчас…
***
Но, достаточно истории. Давайте посмотрим, чем импровизатор в принципе отличается от композитора. Ясно, что и тот и другой создают музыку. Только у композитора этот процесс растянут во времени. Он имеет возможность записывать на ноты наброски партитур, сравнивать варианты, выбирать наиболее удачные из них, и только полностью убедившись, что ему все это подходит, фиксировать окончательный вариант. При этом композитор создает не только мелодию, но и все остальное, то есть гармонию, форму произведения, а чаще всего и оркестровку, предназначенную для живых исполнителей. Если пользоваться спортивной терминологией, то у композитора много попыток. Импровизатор же должен сыграть безошибочно и на должном уровне, если он профессионал, с одной попытки.
Здесь, правда возникает множество оттенков и вариантов того, в каком стиле и на каком инструменте играет джазмен. Чаще всего это одноголосный духовой инструмент и традиционные формы джаза, от диксиленда до хард-бопа, где импровизатор играет в одном темпе, по гармониям «квадрата», а главное - в сопровождении так называемой ритм-секции (рояль, контрабас, ударные). И тогда вопрос о сочинении гармоний во время соло отпадает сам собой. А в случае с многоголосными инструментами, такими как рояль, клавишные или гитара, у солиста есть возможность интерпретации тех аккордов, которые все равно он должен учитывать, поскольку они составная часть «квадрата». Именно по этой интерпретации и можно сразу, на слух понять, кто играет один и тот же стандарт (напимер «Body and Soul») - Оскар Питерсон, Чик Кориа или Кит Джарретт.
Но для пианиста сочинять и гармонию и мелодию во время импровизации возможно только в тех случаях, когда он играет один. И такое бывает, но крайне редко, причем чаще в стиле фри-джаза. (В середине 80-х годов появилось направление в музыке под названием «New Age», где такие импровизации тоже могли существовать. Один из примеров - записи пианистки Лиз Стори, где она в одиночестве, безо всякого темпа играла нечто, напоминавшее классическую музыку).
Фри-джаз – это особая статья, которой я буду касаться в специальном разделе. Основную часть моих рассуждений можно считать относящимися к одноголосным инструментам, и к стандартным формам гармоничного и ритмичного джаза.
Продолжение следует
Алексей Козлов
Феномен импровизации.
(часть первая)
Если обратиться к истории, то станет понятно, что к импровизаторам всегда было негативное отношение со стороны всех, начиная с обывательской толпы и кончая теми, кто считал себя истинными профессионалами в своей области. В дальнейших рассуждениях я буду касаться проблем, связанных с некоторыми аспектами импровизации, явления загадочного и мало изученного. В ХХ веке импровизация стала основным атрибутом нового вида музыки – джаза, а также главным мерилом качества для профессионального джазмена. Меня всегда интересовала не столько технология этого вида творчества, сколько психология, а также энергетика. Причем не только исполнителя, а и слушателя. Постараюсь также выразить свои соображения по поводу возможности научить импровизировать. Но, начну издалека, с эпохи советских времен…
Во второй половине 70-х в Советском Союзе наметились определенные изменения в отношении к джазу со стороны властей. В советские времена Москва была главной географической и идеологической точкой, откуда исходили все директивы, тенденции, наказы, запреты или послабления. Ни один Обком КПСС не мог себе позволить нарушать то, о чем впрямую, а чаще между строк, печаталось в главной и на самом деле единственной газете “Правда”, служившей своеобразной инструкцией на каждый день для партхозактива всей страны. Для обывателя, открывавшего “Правду” по утрам, там была одна информация, а для ответственных работников – совершенно другая, умело зашифрованная. Я помню, как пытался самостоятельно расшифровать, например, порядок размещения имен членов Политбюро, подписавшихся под решениями того или иного постановления партии и правительства. Они располагались не в алфавитном порядке, а каждый раз по-разному, в зависимости от ситуации в глубинах власти. И если для обывателя этот порядок не имел никакого значения, как, впрочем, и содержание самих многочисленных постановлений, то для тех, кто занимал хоть какой-нибудь пост в партийной иерархии, это имело особое значение, поскольку говорило о тенденциях в верхних эшелонах власти, а значит – и о необходимости предвидеть изменения, к которым лучше подготовиться заранее. Поскольку судьба советского джаза была мне не безразлична, поскольку я был тогда его неотъемлемой частью, мне пришлось освоить эту премудрость читать между строк.
Должен добавить, что, начиная с 60-х годов, я уже начал понимать, что в отношениях между КПСС и ВЛКСМ не все так гладко, как должно бы по логике советской идеологии. В первый после-сталинский период, особенно во время короткой «хрущевской оттепели», образовался разрыв, как возрастной, так даже и идеологический между профессиональными партийными и комсомольскими работниками. На фоне стариковского, дряхлого Политбюро КПСС в руководство комсомолом пришли, пускай карьеристы, но все-таки молодые люди, многие из которых втайне интересовались всем запрещенным, в том числе и джазом. Это особенно отчетливо проявилось в 1962 году, когда группу московских джазменов, куда входил и я, послали на крупнейший европейский фестиваль «Джаз-джембори» в Варшаву, оформив нас как делегатов ЦК ВЛКСМ. Мы даже на короткое время поверили в то, что с джазом у нас в стране постепенно наладится до такой степени, что можно будет сделать его своей основной профессией. Но, буквально через пару месяцев, все надежды рухнули после известной встречи Хрущева с художниками в Манеже. Последовало очередное постановление о борьбе с вредными буржуазными влияниями, куда заодно попал и джаз.
Тем не менее, отечественные фестивали джаза, начавшиеся в Москве в 1962 году под эгидой Московского Комитета ВЛКСМ и сразу же распространившиеся по крупным городам РСФСР, таким как Ленинград, Воронеж и Горький, Украины (Донецк, Днепропетровск), Эстонии (Тарту, Таллин) – организовывались именно райкомами ВЛКСМ, ободренными московским опытом. Нельзя не отметить громадной заслуги некоторых членов Союза Композиторов, таких как Юрий Саульский, Александр Флярковский, Андрей Эшпай и даже Вано Мурадели, оказывавших на первых порах идеологическую поддержку джазовых фестивалей, давая комсомольским начальникам повод ссылаться на их авторитетное мнение в случаях возражений со стороны партийных чиновников.
Все сказанное выше относится в какой-то степени и к проблеме джазового образования в СССР. Как известно, при наступлении «холодной войны» в 1947 году были запрещены два вида музыкальных инструментов – аккордеон и саксофон. В том смысле, что играть на них не запрещалось, а вот научиться играть было негде. Вместо этого во всех учебных заведениях – музыкальных школах, училищах и консерваториях были классы баяна и кларнета. Аккордеон долгое время после войны считался фашистским инструментом. ( И это параллельно с широким показом в кинотеатрах фашистского фильма «Девушка моей мечты» с любимой актрисой Адольфа Гитлера Марикой Рёкк в главной роли). А саксофон вообще приравнивался к идеологическому оружию. В народ было запущено множество коротких фраз, сошедших со страниц журналов и газет. Главному идеологу Жданову приписывалось высказывание «От саксофона до ножа – один шаг». Всех, кто интересовался западной культурой, пригвоздили к позорному столбу, назвав «стилягами». Особенно старался тогда популярный в народе еженедельный журнал «Крокодил», помещавший в каждом номере карикатуры на стиляг. Это были уроды, которые размахивали дубинками в форме саксофонов перед портретами русских классиков. «От стиляги – к преступнику» - на фоне таких ходячих «лозунгов» приходилось учиться играть на саксофоне самому, встречая негодование родителей, соседей, и массы, послушных «жлобов», представителей так называемой «общественности».
К 60-м годам обозначилась особая сфера деятельности, по отношению к которой власти делали вид, что не замечают происходящего внутри ее. Это были закрытые научно-исследовательские институты, полузакрытые академгородки, а также засекреченные спец-города с оборонной тематикой. Там позволяли выступать тем, кто не имел никакой возможности работать официально. К ним относились полудиссидентские барды, нежелательные поэты и писатели, а также неофициальные любительские джазовые ансамбли, состоявшие из молодых фанатиков джаза, преимущественно студентов ВУЗов. Это была своеобразная подачка со стороны властей тем ученым, которые оказались в изоляции по причине секретности. Для нас, молодых подпольных джазменов, такие концерты, также как и фестивали, проходившие все чаще в разных городах страны, были очень важны. Нельзя не упомянуть и о роли джазовых кафе, открывшихся в Москве под эгидой МК ВЛКСМ. В 1961 году кафе «Молодежное» и затем «Аэлита». В 1964 – «Синяя птица». Практически это были джаз-клубы, которые породили подобные заведения уже во многих городах Советского Союза. Правда, вскоре, уже к началу 70-х они постепенно позакрывались, либо уступили место ВИА, а позднее – дискотекам.
Вот таким непростым путем шел молодой послевоенный джаз в нашей стране. Все это определенным образом сказалось и на психологии российских джазменов-импровизаторов, о чем речь пойдет позднее.
Что касается джазовой педагогики, то она зародилась под крылом полузакрытого учебного заведения - Московского Инженерно-физического института (МИФИ) в конце 60-х. Там была создана «Экспериментальная студия джаза». Ее организовал энтузиаст джаза, крайне энергичный человек Юрий Павлович Козырев, бывший тогда преподавателем МИФИ. Он пригласил в качестве педагогов Германа Лукьянова, Игоря Бриля и меня. Сперва занятия проходили в стенах самого института, а затем все это перешло в ДК «Москворечье», построенный напротив. Со временем «Москворечье» превратилось в одно из главных мест по пропаганде джаза в Москве, поскольку там стали проводиться многочисленные концерты и даже фестивали джаза.
А вот решение открыть музыкальные училища с джазовым уклоном было принято в середине 70-х, когда отношение к джазу заметно смягчилось. Тогда и появилась возможность научиться играть на саксофоне, узнать о джазовой гармонии и оркестровке, истории джаза и даже о том, как импровизировать. Кстати, джаз к тому времени перестал казаться таким опасным для советского общества, поскольку появилось нечто совершенно новое, пугающее, громкое и казавшееся примитивным – рок-музыка. Вместо небольшой кучки стиляг возникли тысячи и тысячи хиппи, волосатых, одетых в джинсы, а главное – непонятных в своем равнодушии и отрешенности от того, что называли «совком». На их фоне образ аккуратно одетого в американский костюм джазмена, играющего свою сложную музыку, которую начали называть «советским джазом», стал казаться невинным и уже в какой-то степени «своим». Немного позже в «Гнесинке» - институте им. Гнесиных открыли факультет джаза, переросший в постсоветские времена в Джазовую академию. А Московская Государственная Консерватория так и осталась оплотом консерватизма до сих пор. На ее примере можно понять простую вещь – академические музыканты в подавляющем большинстве презрительно относятся к импровизаторам, считая джаз музыкой второго сорта. В советские времена идеологические вопросы были только на руку академистам в их борьбе с джазом. Тогда, если консерваторское начальство узнавало об интересе какого-либо студента к джазу, его могли и отчислить, тем более, что повод был – увлечение буржуазным, вредным видом музыки. А сейчас…
***
Но, достаточно истории. Давайте посмотрим, чем импровизатор в принципе отличается от композитора. Ясно, что и тот и другой создают музыку. Только у композитора этот процесс растянут во времени. Он имеет возможность записывать на ноты наброски партитур, сравнивать варианты, выбирать наиболее удачные из них, и только полностью убедившись, что ему все это подходит, фиксировать окончательный вариант. При этом композитор создает не только мелодию, но и все остальное, то есть гармонию, форму произведения, а чаще всего и оркестровку, предназначенную для живых исполнителей. Если пользоваться спортивной терминологией, то у композитора много попыток. Импровизатор же должен сыграть безошибочно и на должном уровне, если он профессионал, с одной попытки.
Здесь, правда возникает множество оттенков и вариантов того, в каком стиле и на каком инструменте играет джазмен. Чаще всего это одноголосный духовой инструмент и традиционные формы джаза, от диксиленда до хард-бопа, где импровизатор играет в одном темпе, по гармониям «квадрата», а главное - в сопровождении так называемой ритм-секции (рояль, контрабас, ударные). И тогда вопрос о сочинении гармоний во время соло отпадает сам собой. А в случае с многоголосными инструментами, такими как рояль, клавишные или гитара, у солиста есть возможность интерпретации тех аккордов, которые все равно он должен учитывать, поскольку они составная часть «квадрата». Именно по этой интерпретации и можно сразу, на слух понять, кто играет один и тот же стандарт (напимер «Body and Soul») - Оскар Питерсон, Чик Кориа или Кит Джарретт.
Но для пианиста сочинять и гармонию и мелодию во время импровизации возможно только в тех случаях, когда он играет один. И такое бывает, но крайне редко, причем чаще в стиле фри-джаза. (В середине 80-х годов появилось направление в музыке под названием «New Age», где такие импровизации тоже могли существовать. Один из примеров - записи пианистки Лиз Стори, где она в одиночестве, безо всякого темпа играла нечто, напоминавшее классическую музыку).
Фри-джаз – это особая статья, которой я буду касаться в специальном разделе. Основную часть моих рассуждений можно считать относящимися к одноголосным инструментам, и к стандартным формам гармоничного и ритмичного джаза.
Продолжение следует
Алексей Козлов
http://www.musiclab.ru
http://www.musiclab.ru